Фиеста. Часть вторая

Продолжаем публиковать дневник болельщика – записки, которые журналист Владимир Раевский вел во время своей спонтанной поездки на чемпионат Европы по футболу этим летом. Этот веселый текст — не столько о спорте, сколько о международной дружбе, польских наливках, украинских спекулянтах и русских болельщиках.

(Окончание. Часть первая)

В поезде на Гданьск я церемониться не стал – вытянулся во все три кресла, и носками разогнал попутчиков в другие купе. Через шесть часов я уже вдыхал растворённые в воздухе соляные пары Балтийского моря.

Гданьск приютил в своих северных стенах красных фурий красной фурии – болельщиков сборной Испании. Все три матча испанцы должны были сыграть там, в том числе и первый матч с Италией.

Как правило, я на чемпионатах после вылета или вовсе недолёта России болел за Италию. Рассчитывал и в этот раз влиться в ряды сыновей Рима, но судьба моего голоса, вложенного в общий звериный вой, определилась там, на гданьских улицах. И вой этот явно не был тенорочком с Апеннин.

Чтобы представить себе испанских болельщиков, нужно вообразить мальчиков-третьеклассников на школьной перемене. Представьте, что этим мальчикам сказали: завтра вы идёт в школу в чём хотите, только в красно-оранжевом. Думаю, что насчёт цветовой гаммы уговаривать бы и так не пришлось, а уж формы и наряды выдумались бы сами. Потом этим парням разрешили бы петь боевые песни и матерные кричалки, но только хором. Тоже, полагаю, на условие бы согласились. Компот бы заменили недорогим польским пивком, пюре с подливкой – жареными колбасками, а вместо неуклюжего физрука Владимира Михалыча в кумирах бы ходил Андрес Иньеста.

Я думаю, испанские школьники в глубине души лелеют подобную метаморфозу, и, когда взрослеют, с удовольствием исполняют детскую мечту.

Я плыл по Гданьску и тонул. Тонул в красно-оранжевом море, голосистых песнях, безудержном дружелюбии и раскатистом хохоте.

- Yo soy espanol, espanol, espanol! – гремело слева хором на мотив «Калинки-малинки».

- Arrivederci! La la la la la la! – заводилось на мотив I Love You, Baby вслед идущим по стеночке итальянцам.

Кстати, об итальянцах. На фоне испанцев они были столь же заметны, как заметны на фоне павлинов серые дрозды. Тиффози разглаживали усики, раздвигали по волоску набриолиненый пробор, стряхивали пылинки с синих футболок, в общем, были очень заняты и всеми силами давали понять, что им и дела нет до морального превосходства противника.

И я сделал выбор. Вернее, он произошёл сам собой.

***

Из фан-зоны после матча Голландия-Дания, где кальвинисты, нервно топоча деревянными ботинками, так и не дождались ни победы, ни даже ничьей их сборной, я возвращался в компании сорокалетних Хуана, Алехандро и... Мандо. Мандо был самым разговорчивым из троицы и знал английский хотя бы на уровне учительницы из московской школы. Алехандро отмалчивался, а Хуан, водитель автобуса, общался со мной много, но на испанском, а потому безрезультатно.

Накануне испанского матча город был заполнен мальчишками в возрасте от 30 до 50 лет. Хуан, Алехандро и Мандо не очень-то выделялись взрослостью на общем фоне, и не очень-то этого скрывали.

- Viva Polska! – кричали они вслед испуганно цокающим каблуками гданьским блондинкам. – Very beautiful! – на этом блондинки скрывались за углом.

Польские девушки вообще переживали непростые дни и ночи. Потому что парням разрешили приставать к старшеклассницам, пообещав, что ничего им за это не будет (а что бы с них и взять?).

Мои компаньоны, посвистывая вслед тут и там, влекли меня за собой из бара в бар.

- Парни, — сказал я, выпив в очередном из них. – Ну, неужели? Неужели вы опять станете чемпионами? Это как вообще?

- Понимаешь, мы люди с горячей кровью, — начал Мандо. В это было легко поверить, потому что Хуан тут же погнался за двумя блондинками, крутя ручищами воображаемое рулевое колесо. – Сначала делаем, потом думаем. – Алехандро за его спиной махнул со стареньким поляком рюмку зубровки и тут же запил её пивом «Живец». – И в то же время у нас лучшая сборная в мире. Это понятно. Но всегда. Всегда, когда мы по-настоящему готовы стать чемпионами, происходит какая-то глупость. Мы боимся, как бы она не произошла и в этот раз.

***

Утром мой хостел бурлил. Итальянцы в гомоэротических трусах, не умолкая ни на секунду, сменяли друг друга в душевой кабинке. Испанцы пели с набитым ртом. Два англичанина завтракали хлопьями и пивом. Поляки посмеивались.

Когда настал час выхода, все достали огромные сумки и извлекли из них свои костюмы для трибунного эпатажа. Трое оделись супергероями: бэтменом с красно-оранжевым флагом, халком с надувными мускулами и ещё один – известным, видимо, героем испанского эпоса в шляпе с пером, сюртуке и жабо. Голландцы играли накануне, но тоже облачились – рембрандтами, жанами-кальвинами-проповедниками и королевой Беатрикс. Итальянцы вышагивали из комнат венецианскими гондольерами, следом за ними наступали два тореадора и один Хуан-Карлос.

Перед гданьским стадионом, переливавшимся янтарными оттенками (это не метафора из дуроромана – он правда по-балтийски отделан светло- и тёмно-жёлтым), царила приятная сердцу неразбериха, а вдоль и поперёк – разноусые спекулянты. Потом я купил у усов подковой билет за 150 евро, и попал на трибуну.

***

Нет смысла описывать футбол большой, о нём и так в последующие часы появилось много осмысленных букв, слов и предложений. А был ещё футбол маленький – на главной ратушной площади Гданьска счастливые испанцы, итальянцы и примкнувшие к ним поляки состязались в высотности полёта мяча. Держа его в руках, они разбегались, с силой ударяли по нему ногой и замирали в ожидании – долетит ли до часов на башне. Мяч всё не долетал, хотя криками его взлёты и падения сопровождались громкими. Несколько раз гданчане, на правах хозяев, доставали его из фонтана. И запускали вновь.

Гольдвассер, настойка на травах и золотых чешуйках, уходила, как вода в шлюз. Предметно обсудив со всеми минувший матч, я отчалил на варшавском поезде в столицу.

***

Про сталинскую высотку, царящую над варшавским центром, рассказывают странную байку. Будто Сталин после войны спросил у Польши: что хотите? Метро или небоскрёб? Поляки аж фыркнули от очевидности ответа: метро, конечно, товарищ генералиссимус!

Сталин кивнул и построил им высотку.

Я так и не понял смысла этой истории – то ли они считают, что Сталин всю жизнь делал гадости назло, то ли, что вечно у них, горемычных, так – захотят чего-то, а будет наоборот.

Как бы то ни было, но Дворец Науки и Культуры при всей нелюбви варшавян и варшавянок к советской власти, стал символом польской столицы. И вокруг него раскинулась широко самая большая в Польше фан-зона.

Вечером на ней собрались украинцы с запада – оттуда до Варшавы поближе, чем до Киева будет. А на экране вовсю клялись показать «що мы браття козацького роду» Шевченко, Коноплянко и Олег Блохин. Украинцы, ребята простые донельзя, подпевали щиро, но в паузах пытались узнать, «где тут пиво нахаляву».

Сгруппировавшись в густой квадрат, они приседали и вставали волной. У-у-у-у, присели! Краи-и-и-ина, встали! Уходящий герой Шевченко с одобрением поглядывал на них с экрана и забивал. Украинцы были вне себя от счастья и, когда полтава закончилась, растянули квадрат на всю фан-зону, взялись за руки и повели хоровод, подпевая земляку Гоголю Борделле.

***

Я поселился в Праге.

Это название района в Варшаве. Путеводители прочат его в варшавские кройцберги и уильямсбурги, но у Праги пока не очень получается. Одна молочная кухня на углу, одна аптека и три бара на пятачке.

Даже не метро Сокол. При этом гопнички пока не отрастили длинные чёлки, а их девицы не переоделись в скейтерские платья, так что пророчества не очевидны.

Парень в трамвае посоветовал не ходить по Праге ночью, и я укрылся в пустом баре с портретом Леха Валенсы на стене.

Два парня допивали пиво за столиком. В сотый раз у нас начался типичный для русско-польских встреч разговор:

- Да-а, помотало нас с вами по истории.

- Да-а. И 1613, и 1794, и 1831, и 1920, и 1956!

- Да-а. Но ты-то не-е?

- Не-е. Ты отличный чувак. Пивка?

- Да-а.

***

Как только я разрисовал триколором щёки, купил красную футболку и повязал шарфик, на ловца прибежал зверь. Юноша и девушка шли по центральной улице Краковское Предместье с бумажкой «Купим билеты». Двое лощёных, таких с зачёсами, соотечественников, переглянулись и один спросил у другого:

- Ну что, продадим им?

Я тут же нарисовался рядом. У лощёных было четыре билета, которые не были им нужны – неожиданно выскочил спорткомитетский блат. Они были готовы продать четыре билета по сходной цене, но только сразу четыре и в гостинице.

Мы сговорились, что найдём четвёртого пассажира и, довольные разошлись.

В городе тем временем начали раздаваться переклички «вперё-од РоссиЯ!», и зазвучало переливистое «чо». Русские бродили. Особенно интенсивными были брождения вокруг гостиницы «Бристоль», где, как теперь все уже знают, проживала сборная той самой России. Люди нервно поглядывали на окна, как если бы у Андрея Аршавина была традиция перед ответственными матчами выходить к народу на балкон.

- А вот и ещё один болельщик сборной России, — услышал я сбоку по-английски.

Это был журналист немецкого телеканала ARD. Он сиял, потому что «ещё один болельщик» его понял.

- Что вы думаете по поводу русского марша?

Я сказал, что, во-первых, не надо его так называть. Во-вторых, ничего страшного, если бумажными самолётиками не будут кидаться в слово «Катынь» (а ходили и такие слухи).

А в-третьих, даже если случится что-то стыдное, неприятное или даже ужасное: это не их сборная. Вернее, она, к сожалению, и их тоже, но не только. Не они должны её представлять.

Это сборная России, за которую болею я. За неё болеет мой папа, мои друзья в Екатеринбурге, Москве, Петербурге, даже Лондоне, Нью-Йорке и Сан-Диего. Мы никогда не бросим самолётика в слово «Катынь», мы последний раз петарду взорвали в школе, и уж точно не на стадионе, мы не ходим на трибуны в военной форме, не кричим «Русь, зига-зага!», не вскидываем руки, не отворачиваемся от рукопожатий. Мы иногда даже улыбаемся и называем своих футболистов по именам, а не «уродами».

Поэтому, пожалуйста, не судите о нас по ним.

Кажется, это не то, что хотел услышать автор репортажа, но мне было всё равно.

***

Перед походом на стадион я подружился с четырьмя португальцами, и мы основательно посидели, несколько часов не выходя из-за уличного столика. Я научил их сидеть с серьёзным лицом, так же, как это делали питерские парни по соседству. Ребята же по очереди фотографировались с русской раскладкой на айпэде.

Зазвонил телефон:

- Алло, Владимир? Вы знаете, мы пораньше пришли в гостиницу к тем мужчинам, и они продали билеты нам и ещё каким-то людям, сказали, что не будут вас ждать.

Приятное было известие. Я снова остался без билета: это значило, что надо было выдвигаться на стадион пораньше.

Мост через Вислу, ведущий к стадиону был перекрыт задолго, ещё на подступах. Там, за полицейским кордоном, бушевали искусно показанные позже «Первым каналом» страсти между марширующими русскими и задирающимися поляками.

Я ускорился и двинул к стадиону по другому мосту. Я шёл в окружении поляков, но это были поляки, которых не показывал «Первый канал». Они то и дело фотографировались со мной, жали руки и желали удачи, хотя уж в этот-то вечер удачи им не с чего было всем нам желать.

У Национального стадиона было столпотворение. Посреди этих толп то и дело мелькали невесть откуда взявшиеся в мононациональной Польше турки и пытались продать билеты по приснившимся им в сладких снах ценам. Я решил взять стадион осадой и начал терпеливое выжидание. Я расхаживал туда и сюда, присматривался, прислушивался и вскоре уже знал всех турков по стоимости и категории их билетов, вместо имён.

Я ждал точки равновесия. Это когда предложение уравнивается со спросом, а потом начинает падать. Чем ближе исполнение гимнов, тем стремительнее это падение. Вот тогда-то и нужно, с видом оказываемой любезности, перекупить билет по номиналу или за полцены.

Обычно это срабатывало. Но не в этот раз. Страна-хозяйка заполонила трибуны, и я уже знал имена не только турков, но и русских, желающих этот билет купить.

Услышав громовое стадионное пение «Ешше Польска не сгинела», я добавил про себя «А душок уже пошёл» и быстрее ветра побежал к железнодорожной платформе. Две станции на электричке – и я уже у сталинской высотки, построенной вместо метро, у проходов в фан-зону, протискиваясь внутрь, но не стирая бело-сине-красных отметин на щеках.

Варшавская фан-зона вмещала сто тысяч, и в ней были все сто пятьдесят, даже по подсчётам ГУВД. В радиусе нескольких сотен метров вокруг меня не было ни одного не то, что русского, не то, что неполяка, не было ни одного человека, без бело-красной атрибутики и не кричащего «По-ольска!». И в центре этой Речи Посполитой стоял я, Курбский в изгнании, но не опустивший флага.

Я вперился в экран. Над варшавским центром повисла душная, тяжёлая тишина. Нервное напряжение целой страны, впервые играющей на чемпионате Европы, натянуло воздух тугой мембраной.

И вдруг она разорвалась.

Алан Дзагоев боднул головой летящий мяч. И он оказался в воротах.

Я забыл, где нахожусь, и громко, что есть сил, закричал от радости. Этот крик был единственным звуком во всей фан-зоне, на все эти сотни метров от меня. В следующую секунду в мою сторону медленно, как в голливудской комедии начали поворачиваться польские головы.

Я замолчал и улыбнулся. Поднял правую руку и зачем-то всем им помахал.

И поляки, скупо улыбнувшись и покачав головой, помахали в ответ. Через тридцать минут гол Блашчиковского вознаградил их.

И впервые после футбольной ничьи нелицемерно и непошло пронеслись в голове слова из штампа, придуманного физруками. Победила дружба.

***

Варшава после матча гудела. Я встретил своих португальцев в польских шарфиках, мы вместе отправились в бар, где я посвятил одного из них, Педро, в болельщики сборной России.

Коленопреклоненно он принял от меня шарф с двуглавым орлом, пообещал быть всегда серьёзным и пойти служить в армию. Я обмотал вокруг шеи красно-зелёную Португалию и предупредил, что Криштиану Роналду всё равно не будет мной любим.

К этому времени стало известно о том, что происходило там, за кордоном полиции на мосту. Незнакомые поляки подходили ко мне и извинялись за «этих уродов, которые никакие не поляки, а просто животные». В их словах было больше вины и сожаления, чем мы берём на себе за все выходки соотечественников вместе взятые. В честь примирения после так и не начавшейся ссоры мы устроили дегустацию польских настоек (которых в этой стране изобретено явно больше, чем футбольных тактических схем).

К пяти утра мы окончательно залили пол липкими напитками и, выходя из бара, увидели город напряжённым и явно подавлявшим агрессию. Кто-то выпивал менее дружелюбно, чем мы, и в городе явно об этом знали: у каждого фонаря стояло по полицейскому. Я махнул рукой, поймал такси и прошептал:

- А теперь – в Прагу.

***

Это был мой последний день в Польше, утром я, склонив голову на грудь, мчался в поезде на Берлин. День в Берлине я назвал днём очеловечивания, провёл его в музее, а вечером вернулся в Москву.

Дни ЕВРО летели вперёд. Сборная России драматически проиграла Греции, не похлопала болельщикам, отличилась в лобби «Бристоля», была проклята, обозвана последними словами и предана забвению большей частью страны ещё на два года.

Испания, тем временем, разгромив Ирландию, продвигалась вперёд осторожными уколами своих кортесовских (торресовских?) клинков: пала Хорватия, затем Франция. Португалия почти разгадала код дель Боске, но Касильяс почуял врага у ворот и отбил португальские притязания на финал.

За три дня до киевской развязки я сидел у компьютера и зачем-то, от нечего делать, зашёл на сайт УЕФА.

Они продавали билеты. На финал ЕВРО. Меня прошиб пот. Я оглянулся, желая проверить, не разыгрывает ли меня кто-то. Никого не было. Дрожащими руками я достал кредитку, ввёл цифры.

Телефон издал бодрый сигнал. В почтовый ящик упало письмо. В письме говорилось, что с предъявлением паспорта, его надлежит обменять на билет в кассах стадиона Олимпийский.

***

В стоимость билета на поезд Украинских железных дорог входит, помимо проезда и постельного белья, юмор и парадоксы.

- Так! – только подойдя, выпалила женщина в вагоне-ресторане. – Язык е, картопля е, шпроты е, горилка е, бильше ничего немае!

Мы с другом Родей, которого по совпадению везли в Киев дела, заказали всё меню.

- И салфетки, салфетки, пожалуйста, принесите!

- Чому вам салфетки?! Ешьте мясо! – донеслось с кухни.

Утренний Киев встретил жарой, узваром и добрым приятелем Юрой. Фан-зона в Киеве раскинулась от Майдана Незалежности на весь Крещатик. По нему мы дошли до касс и обменяли письмо на билет. Билет был в итальянский сектор, поэтому его надо было снова обменять, чтобы попасть к испанцам.

Спекулянты воротили нос.

- А доплатить?

- Хлопцы, какое доплатить? Вам что, жалко что ли? Такой же билет, только в другой части стадиона! Давайте меняться.

- Ну давай. Фальшь на фальшь!

- Эй! – крикнул я, но его уже и след остыл. Его прощальная шутка оставила меня в приятно подзуживающем недоумении: а вдруг не шутка?

Таких испанцев, как я, с красно-оранжевыми полуметровыми волосами, в утренней украинской столице, раньше не видели, и поэтому я сфотографировался со всей страной от Ужгорода до Конотопа. К вечеру, правда, добавилось конкуренции, и испанцы шумною толпой повалили к стадиону. Аккомпанементом со сцены звучали мелодии и ритмы украинской эстрады, сравнимые с лучшими выступлениями к тагильскому Дню милиции.

Но гулкие удары знаменитого барабанщика Маноло, который ездит с испанской сборной уже тридцать лет, привели в чувство. Лихорадка вступила в клиническую фазу.

***

На стадионе я сориентировался быстро. Там, куда мне достались билеты (не фальшь, и на том спасибо!), было каждой твари по паре: и испанцы, и итальянцы, и украинцы с русскими, и шведы, и арабы, и тунгус, и друг степей калмык. Но мне явно надо было быть ближе к народу, причём к одному, и я знал, к какому именно.

Полыхающая красно-оранжевая трибуна была в нескольких секторах от меня, и я, мысленно надев шапку зверобоя, отправился туда проникать. Несколько недель школьного увлечения компьютерной игрой в «Коммандос» помогли уйти от проверок билетов, внимания стюардов и пары закрытых дверей: я проскользнул под цвета королевского флага и слился с толпой.

В испанском гимне, самом старом в мире, со времён Франко нет слов, поэтому нет вины футболистов в том, что они не подпевали. Болельщики же подпевали, но каждый вкладывал в музыку те слова, которые хотел: от ла-ла-ла до на-на-на.

На экране проскочили цифры от десяти до одного. Ренконкиста второго европейского титула подряд началась.

Легендарная испанская игра в пас – культ для трибун. О-о! – Альба отдал пас. Ле-е-е! – Рамос принял. О-о! – Рамос отдал. Ле-е! – Алонсо принял. И так по двадцать раз подряд.

Что было дальше, все знают. Был Давид Сильва, на котором я сразу сорвал голос. Был Альба, когда стоящий рядом огромный мужик из Севильи разрыдался от счастья. Был Торрес, когда растворились иллюзии. И был Мата, для полного ощущения ирреальности.

Когда Икер Касильяс поднял над головой кубок, на экранах была трансляция с вертолёта: чёрное небо, Киев и пышные шары фейерверка.

Я стоял на трибуне и смотрел на огненные всполохи над головой. Внутри у меня клокотало что-то не меньшее, чем миллионный киевский салют.

Теперь надо заканчивать. Чемпионат Европы же закончился.

Оказаться на нём, увидеть всё это своими глазами – для меня значило: попасть в историю.

Но история, как известно, не имеет конца. Значит, снова прав старина Хэм – назвав свой личный фейерверк праздником, который всегда с тобой.

Фотографии и видеоролики предоставлены автором.