Есть контакт

Все дело в том, что сейчас этому отводится нулевая роль, и это самая большая проблема для ДК – перейти от системы сверху вниз на работу полноценного центра развития сообществ района. Это внутренний барьер, имеющийся у сотрудников, которые, как кураторы и менеджеры, считают, что лучше знают, как нужно запускать программу. И это, несомненно, так, но в диалоге с жителями раскрывается гораздо больше потенциала данной деятельности. В Ульяновске мы двигаемся к тому, чтобы сформировать инициативные группы из жителей при ДК и сформировать запрос от них.

Екатерина Гиршина. Фото: пресс-служба УФ ГЦСИ

Говоря о вовлечении, насколько у нас могли бы быть актуальны «университеты третьего века» (центры получения высшего образования для пожилых людей – прим. ред.), как мы движемся и есть ли перспективы?

Это очень актуально в контексте того, что у нас стареющее население, люди живут дольше и находятся в активном возрасте, выходя на пенсию. Развивается вопрос о возможностях развития и возможностях трудоустройства более пожилых людей, которые чувствуют силы и способности продолжать реализовывать свой потенциал. Сейчас во многих библиотеках есть курсы компьютерной грамотности для пожилых, и было бы хорошо, чтобы была программа с пониманием профессиональных ниш для пожилых. Это было бы полезно и для них, и для развития экономики. Университет третьего века должен предлагать образовательные программы, позволяющие пожилым заниматься полезной деятельностью. Такие сообщества и трудоустройство на уровне района максимально могут отражать социальные потребности. Пожилым людям тяжело ездить куда-то далеко. Примерно в такой же ситуации оказываются женщины, которые сидят с маленькими детьми, потому что многие не могут выйти на основную работу раньше, чем через три года. Работа с незащищенными группами населения – очень важная инициатива и ответственность, которую ДК и центры сообществ могут на себя брать.

А каким образом вы выясняете запрос населения? Как проводится это исследование? Много ли людей идет на контакт?

Здесь мы ничего не изобретаем: обычная статистическая работа – количественные и качественные показатели, фокус-группы, общение с наиболее активными и репрезентативными членами сообществ. Люди очень хорошо идут на контакт за редким исключением. Нужно определить потенциал группы, приглашать в ДК, устраивать разговоры. Я пытаюсь убедить руководство ДК взаимодействовать с людьми, звать тех, кто занимается той же деятельностью, для критического взгляда. Важно в какой-то момент начать связь, а дальше выстроить инструменты коммуникации с аудиторией, запускать тестовый проект, общаться, узнавать мнение людей. В наших учреждениях эта связь с потребителем пока не так хорошо развита, но ее совершенно несложно поставить на поток и разработать систему.

Приведите пример самого позитивного случая, самого удачного свершения в плане группы людей или частного лица, который с помощью вашей деятельности смог развиться и получить максимум от того, что вы даете.

Таких примеров очень много в Москве, потому что есть институт «Стрелка». Я занималась там летней программой, и очень многие из наших выпускников получили новые знания и научились выстраивать работу с горожанами. В целом, урбанистика в Москве стала популярной, благодаря «Стрелке», потому что мы показали, что городом заниматься интересно, это игра, в которой могут участвовать эксперты из разных областей. И летняя программа запустила целый ряд инициатив – например, «Дома новой культуры» (ДНК). В Калуге мы делали этот проект всего год, но уже в его рамках девушка из лаборатории танцев открыла свою студию, поехала в Москву, начала принимать участие в каких-то проектах и сейчас очень активно работает в сфере современного танца. Или ребята, которые в рамках проекта ДНК у нас познакомились: режиссеры, видеохудожник, хореограф. Они создали первую совместную постановку на сцене калужского театра, где работали как команда. При этом до проекта они не были знакомы, хотя жили в одном городе. Самым большим результатом я вижу то, что люди в рамках проекта знакомятся, они видят перспективу, плюс они учатся новым методикам, практикам, которые могут реализовывать на собственных проектах.

О проектах института «Стрелка» вы можете прочитать в спецпроекте «Городской Конструктор» на IMC

Как Вы считаете, должна ли в таких центрах быть какая-то цензура? Должна ли дирекция жестко все регулировать и следить за деятельностью вовлеченных людей?

Я не верю в контроль. Считаю, что для творчества должна быть свобода. Когда я была куратором, мы экспериментировали с молодыми группами. Большая часть прошла «на ура», но была пара проектов слишком спорных. Я вижу деятельность кураторов не в жестком контроле, а в том, чтобы видеть себя как людей, которые хотят помочь. Если мы будем давать советы, помогать дальше развить проект, чтобы он стал востребованным, работал, то на это будет запрос и от тех людей, которые приходят к нам что-то сделать. И куратор будет чувствовать себя нужным, а не задавать четкие рамки. Но, кроме этого, мы описывали каждый год какие-то результаты программы, формировали критерии подбора участников и проектов. И такие описания уже фильтруют, и люди, которые приходят с проектами, могут посмотреть, сюда им или нет.

Как Вы оцениваете Екатеринбург и какие видите перспективы? На что обратить внимание?

Я знакома с деятельностью Уральского филиала Государственного центра современного искусства и с огромным уважением отношусь к тому, что делает Алиса Прудникова. И, конечно, биеннале – уникальное для России событие, то, что она построена вокруг промышленного наследия и переосмысляет его. Здесь точно будут очень интересные проекты, связанные с Уралмашем. Много где есть промышленное наследие, но таких сильных проектов и конференций я еще не видела.

В Екатеринбурге постоянно ведутся споры вокруг памятников архитектуры: что-то сносят, что-то меняют до неузнаваемости. Как у человека, работающего в малых городах и с домами культуры, какой у Вас есть опыт работы с памятниками советского прошлого?

У нас в России такой пример есть в Калининграде. Одно из зданий было построено после войны, но не было введено в эксплуатацию. Оно стоит пустое уже много лет. Некоторые считали здание символом прошлого, некоторые – что его нужно снести по этой самой причине его символичности. Я придерживаюсь мнения, что, если здание – уникальный памятник архитектуры, если есть часть жителей, которые видят его ценность, то с ним нужно работать, чтобы возникали новые смыслы. В том же Калининграде шведские художники сделали проекции на здание, и оно зажило, начало разговаривать с городом. И выяснилось, что для жителей отрицательным моментом на самом деле была не советская архитектура, а то, что здание пустовало. Если новые смыслы появляются и происходит приятие – значит, нужно оставлять.