«Похоже, что журналисты стали меньше пить»

– Я взрослый мальчик, и мне почти пятьдесят. Существо я ископаемое: у меня нет аккаунтов в социальных сетях, я не веду блоги, и мой образ принадлежит к другой эпохе, – так начал Сергей выступление, а продолжил не только о благотворительности, но и о системе ценностей и изменениях в журналистике.

«Крокодил» – это дерзкая затея, что можно начать разговаривать с читателем с помощью карикатуры, играть словами, скептически смотреть на окружающий мир.

Есть ли сейчас запросы читателей на такое издание, как «Большой город»? Думаю, да. Во многих крупных городах драма не разрешена: ясно, что необходимо средство коммуникации, которое было бы бесплатным и известным; транслировало суть мегаполиса, его настроение, харизму, слухи, проблемы. Но сложность запуска «БГ» заключается в необходимости понять, хватит ли сил и событий, чтобы выпустить журнал, хватит ли журналистов, которые будут по-человечески писать об этих событиях.

Почему не нужно становиться журналистом? Есть три контраргумента. Во-первых, никто не хочет быть лузером. Быть лузером неприлично. Во-вторых, на журфаке вы определенно что-то выучите, но работать потом будет негде. Не так много приличных мест, где хотелось бы работать. В-третьих, сейчас из-за экономии денег журналисты мало ездят, ограничиваются интернетом. Все замкнулось, сузилось, захлопнулось.

Почему нужно становиться журналистом? Во-первых, есть люди, которые не могут без этого, у них есть способность что-то передавать словами. Это редкий дар, наваждение. Это как люди с редким слухом, они вынуждены петь хотя бы в караоке. Я слышал объяснение одного хирурга по поводу такого «наваждения», он говорил: «Рад, что я хирург, иначе кого-нибудь ловил бы на улице и резал». В журналистике такая же история. Если вам есть что сказать, то ваше сообщение будет передано любым способом. Горячему сердцу всегда найдется несколько минут на «излагательные» практики. Во-вторых, если рассуждать мистически, то слова имеют большую силу. Уверен, что мир существует только потому, что кто-то каждый день его проговаривает заново. Если вам дана такая способность, вы должны это делать, и неважно, в плохой газете вы работаете или в хорошей. В-третьих, это как в рекламе про проституцию: «Приходите к нам, и вы познакомитесь с большим количеством интересных людей». В журналистике то же самое.

К тому же журналистика учит ритуалам. Они лишают нас своей индивидуальности, но приобщают к легенде. Участвуя в ритуалах (точное время события; схема действий, из-за которых заметка попадает в газету), вы участвуете в легенде. Легенда также может быть хорошей или плохой, но важно присоединиться к ней. Для меня журналистика – это доступный способ сделать что-то материальное. Из слов сделать штуку, которую можно подержать в руках, отнести в ларек, или селедку завернуть.

Говорят, что, когда пишете, нужно представить того, для кого вы это делаете. Когда я работал в «Известиях», то у нас была одна мучительная для всех коллег загадка: «Поймет ли воронежский фермер то, о чем мы пишем?» Эта загадка произносилась каждый день, и все были покорены ее могуществом – никто и никогда не видел воронежского фермера. Я один из немногих, кто разгадал эту тайну, потому что однажды встретил его – это была такая пьяная скотина, которая ничего не читает, и ему безразлично, что пишут в «Известиях». Так что к вопросу о потребностях аудитории я не возвращаюсь и не истязаю себя, что поймет читатель, а что – нет.

Наиболее эффективным медиа в современной России я считаю «Вестник ЗОЖ». Коммерчески успешное издание с огромными тиражами и хорошей прибылью. И им совершенно не мешает, что оно выпускается на плохой бумаге, что целевая аудитория у него – не хипстеры, а аутсайдеры, которые читают про мочу бобра.

Глянец я тоже люблю. Но мне кажется, что он уводит от существенного, в нем слишком много прилагательных. А когда их слишком много, то исчезают существительные. Мне хочется чего-то более прозаического.

Я не сторонник теории всеобщего отупения, хотя я такой поживший и унылый. Просто есть вещи, которые нас вынуждают делать. На телевидение грешили, что оно стало употреблять советскую лексику, но то, о чем говорят журналисты, иногда может быть понятно только таким языком. Это как глупость можно сказать только по-идиотски.

Это вечная тема – показывать или не показывать жестокие фотоснимки в СМИ. Сейчас нет однозначного ответа, как поступать в этой ситуации. Если бы мне показалось, что фото откровенно жестокое, я бы не стал публиковать его. Красота в глазах смотрящего, и когда вы выбираете определенную картинку, задайтесь вопросом, что вы хотите с ее помощью сказать?

Благое дело нехитрое. Все долгие благотворительные проекты всегда – простые в своей основе. В «Коммерсанте» 20 лет назад решили затеять прием писем о помощи, поскольку считалось, что «Коммерсант» читают дядьки с деньгами, способные помогать. С этого все началось. Писали письма разные, вплоть до того, что просили купить стадо коров.

Звоните и дозвонитесь. Когда я начинал работать журналистом, не было интернета. Мне давали справочник московской городской телефонной сети со списком доступных организаций. И нужно было взять эту толстую книжку и к вечеру принести десять тем для заметок. Но для этого нужно было хоть куда-то дозвониться.

Любое издание могут делать три-пять человек, остальные прилепятся. Если у вас нет группы из таких «злодеев» – создайте группу, и это и будет ваше СМИ. Убежден, что если понадобится хорошее издательство, то оно соберется хоть завтра же.

Одна-две новости в день, заслуживающие внимания, – это мало, прокрутить и обсосать эти новости не требуется особого ума. Это не вина журналистов, это специфика времени. Сейчас важны средства доставки чего-либо в чью-либо голову. В этом интрига: средство доставки интереснее, чем то, что оно доставляет. Если появится игрушка, которая отправит вам то же самое по-современному – это круто.

Мне не хватает системы ценностей в новостях. Для меня, например, главной новостью прошлого года было переименование Днепропетровска в Днепропетровск (город остается с прежним названием, но оно приобретает другую семантику. – Прим. автора). Я хотел бы почитать размышления на эту тему, кроме маленькой новости. Для меня это бездна, указание на смену смысла.

Изменилась ли журналистика? Изменилось само производство, из нее исчезли базовые состояния. Очень много женщин занимается журналистикой. На мой вкус это неженское дело. Были даже такие шутки про образец женского очерка: «Стружка мягко падает в ящик и очертаниями напоминает брежневский район столицы». Я рос во времена, когда журналистика была профессией для мальчиков, собирались такие авантюристы, пьяницы, негодяи, и работа заключалась не в том, чтобы писать, а в том, чтобы скитаться, что-то испытывать. Похоже, что журналисты стали меньше пить, никто не бухает и не веселится, все сидят серьезные в своих ньюсрумах. От этого и скучные сообщения, а меня удручает скудность новостей.