Краткий путеводитель по поэзии девяностых

Неделю назад в Екатеринбурге поэты и публицисты Лев Рубинштейн, Михаил Айзенберг, Дмитрий Воденников и Линор Горалик рассуждали о том, как изменилось поэтическое пространство страны и что произошло со стихами в девяностые. Дискуссия проходила в рамках фестиваля «Остров 90-х», а модерировал её литературовед и журналист Colta.Ru Глеб Морев. Автор IMC Елена Бабушкина записала краткий конспект поэтической дискуссии и выбрала стихотворения, написанные её участниками в этот важный период.

«Что случилось со стихами в девяностые?»

До 1990 года в стране существовали две литературных реальности – советская официальная и антисоветская, неофициальная. Структуры той и другой мимикрировали друг под друга. Как официальная литература издавалась в толстых журналах, так и андеграунд начал копировать эту схему с журналами и клубами – альтернативой Союзу писателей.

Между собой сосуществовали и конфликтовали официальные сборники и неофициальные ночные чтения – мощная и чуть ли не единственная устная традиция, влиявшая на саму поэтику. Важные изменения происходили не со стихами, а с институциями. Именно тогда возник проект «Альманах» – выступления театрализованного, некамерного характера, свойственного для неподцензурной литературы в России. На пике перестройки поэтов неофициального круга ещё не публиковали, но уже давали выступать публично. Это был недолгий, но двусмысленный период.

В 1988 году семь молодых поэтов образовали творческую мастерскую при театре имени Пушкина. Официально считаясь спектаклем, они читали стихи друг за другом и получали за выступления гонорары. На первую «пьесу» даже вышли рецензии – молодые театральные критики нашли в отсутствии театральности интересный ход. Позднее участники «Альманаха» выступали в Лондоне, составив одну из первых неофициальных делегаций, приехавших из Союза.

В девяностые и со стихами, и с жизнью происходило одно и то же. Как и в жизни, в них царили хаос и неоднородность. Как и жизнь в девяностые, стихи того времени можно разделить на три абсолютно неравные, несостыковываемые, противоположные части.

В середине девяностых закончился крупный литературный этап, длившийся с шестидесятых. Одновременно с ним закончился некий общественный воздух – знакомый, привычный. А новый ещё не возник. И потому люди не писали, а задыхались. Слова не состыковывались друг с другом, стекленели, застывали как смальта.

Воздух – это главное, то, с чем работает любое искусство. Основной его материал. И к середине девяностых люди скорее переставали писать стихи, нежели начинали. Потому все те авторы, для которых девяностые оказались «их» временем, существовали как отдельные творческие истории, между которыми нет ничего общего. Все авторы девяностых – в каком-то роде исключения.

До середины девяностых всем, на чём можно было остановиться молодому человеку, была выборка официально разрешённой поэзии и какой-то чуши, что публиковалась в журнале «Юность». А в 1995-1996 годах поэты начали говорить на новом, ни на что не похожем языке, который базировался в большой степени на неофициальной поэзии. Появилось ощущение открытой двери. На новом языке заговорили Дмитрий Воденников, Мария Степанова, Александр Анашевич, Линор Горалик, Евгения Лавут, Андрей Поляков, Григорий Дашевский, Юрий Гуголев, Елена Фанаева, Михаил Гронас, Вера Павлова – целый конгломерат авторов, за который не стыдно и которые изменили ракурс современной поэзии.

Всё замечательное и дожившее до нашего времени в девяностые возникало вопреки обстоятельствам. О десятилетии точнее всего сказал Григорий Дашевский: в разговоре о девяностых любые обобщения кажутся ложными, потому что основа этого десятилетия состоит именно в распаде на отдельные лоскуты.

Позднесоветский читающий человек оказался в ситуации, когда его опыта перестало хватать для понимания абсолютно нового, немыслимого поэтического языка. Вокруг царил информационный хаос, и интернет стал его частью. Пласт литературы, появившийся в середине девяностых, оказался настолько другим, что потребовал от читателя обучиться новому языку. И очень многие люди так его и не поняли.

Огромную образовательную роль для оказавшихся в таком положении играли «Русский журнал» и сайт «Вавилон». Сейчас может показаться, что эти проекты упустили какие-то важные тексты. Но они помогали огромному числу людей обращать внимание на то, что текст вообще есть. Помогали начать искать новые, интересные тексты.

Ещё в восьмидесятых целая магистраль авторов разучилась работать со временем как с быстрой и сменяющейся вещью. Работа с медленным, застывающим временем, и с временем быстрым – задачи совершенно разного уровня. И, поскольку время в девяностых стало быстрым, а поэзия разучилась его воспринимать, новое поколение сформировалось только к концу десятилетия.

В конце девяностых поэтическое пространство структурировалось вокруг издательств. Авторов, научившихся работать с новым воздухом эпохи, нужно было предъявить обществу. До 1998 года целый пласт новой поэзии не был проявлен – а эту новую, блестящую литературу пора было воспринять как единое целое.

Девяностые научили: говорить, соизмеряясь с тем, как слово звучит. Не хватать чужой инструментарий. Не писать по инерции – потому что стихи не пишутся на бумаге, они пишутся в голове. Как только они начинают писаться на бумаге, включается инерционность, каталожное перечисление слов, которое раздражает во многих, совершенно не гениальных авторах девяностых. Подражая Бродскому и его «Поезжай на вороной своей кобыле в дом гетер...», многие ещё в восьмидесятые стали писать так, будто они только и делали, что ездили к гетерам, хотя всё, что они видели – трёхрублёвые проститутки у трёх вокзалов.

Когда меняется язык поэзии, возникает ещё одна проблема: одновременно должен как-то поменяться язык разговора о ней. И девяностые благодаря интернету стали периодом, когда зародился новый пласт письменной речи – спонтанная, наивная читательская критика. Поэты оказались в поразительном мире, где существует огромное количество читательских голосов. В один момент поэзия испытывала поддержку от этого многоголосия, в другой – угрозу. Читатель стал новым участником поэтического процесса, и мы до конца не понимаем, что это значит, до сих пор.

Сегодня «читатель поэзии» стал важной и самостоятельной культурной единицей, и центр тяжести того, что происходит в литературе, всё больше клонится к нему. И кажется, что главным действующим лицом искусства стал тот, кто его воспринимает, понимает и умеет о нём говорить.

Лев Рубинштейн
«Я здесь»
1994

Поэт, литературный критик, публицист и эссеист Лев Рубинштейн родился в 1947 году. Создал собственный жанр «картотеки» – публиковал стихи на библиотечных карточках. Писал для «Итогов», «Еженедельного журнала», «Грани.ру». Борец с гомофобией, гражданский активист, лауреат премий Андрея Белого (1999) и «НОС-2012».

1. Итак, я здесь!
2. И вот...
3. И вот я здесь...
4. (Откуда ты? Тебя уже не ждали...)
5. И вот...
6. И вот я здесь! Как можно описать те чувства...
7. ...те ощущенья...
8. ...те чувства...
9. (Тебя и не узнать: похорошел, поправился, окреп, на человека...
10. ...похож)
11. Итак...
12. Итак, я здесь! Что может быть прекрасней того волшебного...
13. ...Что может быть волшебней...
14. ...того прекрасного...
15. (И голова как будто бы прошла, и легче дышится, и вообще
16. полегче)
17. И вот...
18. И вот я здесь! Другого уголка...
19. ...такого...
20. Такого уголка...
21. другого...
22. (Ну вот – теперь совсем другое дело. А то я, честно говоря, подумал, что если так, то лучше бы и вовсе не начинать)
23. Итак...
24. Итак, я здесь! Да мог ли и мечтать еще недавно...
25. Могло ли и присниться...
26. ...еще вчера...
27. (Простым четырехкратным повтореньем)
28. И вот...
29. И вот я здесь! Невероятно, но...
30. Не верится...
31. ...однако...
32. (Трещат остатки бедного огня)
33. Итак...
34. Итак, я здесь! Не буду утомлять...
35. ...Не стану утомлять...
36. ...тебя...
37. ...тебя, читатель...
38. 54 года, сотрудник планового отдела НИИ.
39. Замужем второй раз.
40. Имеет взрослого сына от первого брака.
41. Подтянута, моложава.
42. Любит петь и играет на гитаре – "для себя".
43. Примерно в 14.30 возвращалась на работу после обеденного перерыва...
44. (И вот...)
45. 39 лет, водитель такси.
46. В молодости занимался тяжелой атлетикой, потом бросил.
47. Женат.
48. Двое детей – Денис (14 лет) и Лада (9 лет).
49. Примерно в 14.30 принял машину у сменщика и направился в сторону Домодедова...
50. (Итак...)
51. 24 года, воспитательница детского сада.
52. Рост 170-172 см.
53. Миловидна, немного склонна к полноте.
54. Живет вместе с родителями.
55. Не замужем, но, кажется, имеет постоянного друга.
56. Примерно в 14.30 стояла на остановке трамвая около Рижского вокзала...
57. (И вот...)
58. 51 год, артист драматического театра.
59. Три года тому назад перенес обширный инфаркт.
60. В театре используется, в основном, в неглавных ролях.
61. Примерно в 14.30 после окончания репетиции вышел из театра и решил пройтись пешком пару остановок...
62. (Итак...)
63. Короче говоря, все вместе должно быть предельно легким, почти прозрачным, едва уловимым.
64. Может быть, что-то вроде радуги.
65. А вот описание дома может начинаться с чего угодно.
66. Хотя бы с цвета крыши.
67. Или с какого-нибудь растения.
68. Например, старая ветла у забора.
69. Или что-то вроде того, как будто бы думаешь, что всего лишь притворяешься спящим, а спишь-то на самом деле.
70. Или как будто бы кто-то невидимый подкрадется сзади, положит руки тебе на плечи и засмеется таким знакомым смехом, что и слез не сдержать.
71. Или представьте себе, что вы в постоянном предчувствии какой-то неведомой катастрофы.
72. И, очевидно, именно поэтому вы инстинктивно сопротивляетесь любым жизненным переменам.
73. «Ну не могу же я каждый божий день пришивать тебе этот проклятый хлястик!»
74. (Бросает пальто на пол и вдруг начинает рыдать)
75. Но мы-то отлично понимаем, что дело тут вовсе не в хлястике.
76. Или представь себе, что ты ждал этой минуты всю свою жизнь.
77. И вот ты с трепетом отворяешь заветную дверь...
78. Т. е. это что-то вроде закрученного в тугую спираль "прощай навеки".
79. Это понятно?
80. Итак, я здесь!
81. ...я здесь! Не стану утомлять тебя, читатель, описаниями тягот дороги...
82. ...описаниями тягот дороги, случайных попутчиков, одни из которых были, впрочем, весьма милы, про других же и вспоминать не хочется...
83. ...про других же и вспоминать не хочется, того вполне объяснимого
волнения и нетерпения, усиливающихся по мере приближения к заветной цели...
84. ...волнения и нетерпения, усиливающихся по мере приближения к заветной цели, многого другого...
85. ...многого другого. И вот уже становятся едва различимыми, растворяясь в утреннем тумане, ночные видения...
86. ...ночные видения, и вот уже мчится звонкоголосая ватага мальчишек по косогору прямо к реке...
87. ...прямо к реке, и уже проносятся мимо рейнские холмы, замки, виноградники...
88. ...замки, виноградники, и уже становятся такими бесконечно далекими и треснутая чашка, и пыльное чучело белки, и стеклянный шарик, и скомканная бумага...
89. ...и стеклянный шарик, и скомканная бумага, и нет уже никакого смысла ударять по барабану, который все равно не отзовется, потому что он мертв...
90. ...не отзовется, потому что он мертв, и вот трещат остатки бедного огня...
91. ...трещат остатки бедного огня, но ход вещей не может быть нарушен...
92. ...не может быть нарушен, уходим врозь...
93. Уходим врозь, не забывай меня.
94. Уходим врозь, не забывай меня.
95. Уходим врозь, не забывай меня.
96. Уходим врозь, не забывай меня...

Михаил Айзенберг
«Пунктуация местности»
1995

Поэт, эссеист, литературный критик Михаил Айзенберг родился в 1948 году. Руководил изданием поэтических книжных серий издательств «ОГИ» и «Нового издательства». Выпустил шесть книг стихов и четыре книги эссе о современной русской поэзии.

Единицы текста

Все какие-то странники.
Какие-то Люся, Боб и Большой Медведь.
Их вигвам разбит посреди страны и ее гарнизонной скуки.
Где-нибудь на закате.
Что-нибудь в ноябре.

Это игра просто, понимаете, просто игра:
Вышли куда-то, высыпали, забили тревогу...
Но при всем при том не государственный гимн,
не надо к этому так относиться.

Все проходит, как мимо проходят чужие фары.
Остаются значки, иностранные этикетки.
Много фокусов и паскудных штук.
Много зла и чего угодно.

И чего угодно.
Ничего не знаем наверняка.
Не далее единиц, не сложнее их начертаний.
Где у сознанья ночная оптика?

* * *

Отдавая малой кровью,
отрываю от себя
время, время –
лепту вдовью.

Узел. Узел. Узелковое письмо.

С нами снимок поляроид полирует.

«быловремя» отразится как в трюмо
неизъятыми цветными поясными
снами с ними.

Дмитрий Воденников
Из книги «Мужчины тоже могут имитировать оргазм»
2002

Поэт, колумнист Дмитрий Воденников родился в 1968 году. Автор семи книг стихов и документального романа. Выступает в театре «Практика», сотрудничает с музыкальными группами «Ёлочные игрушки», «Вуаеры», «Рада и Терновник», отдельными композиторами.

Но я ещё прижмусь к тебе – спиной

Но я ещё прижмусь к тебе – спиной,
и в этой – белой, смуглой – колыбели –
я, тот, который – всех сильней – с тобой,
я – стану – всех печальней и слабее...

А ты гордись, что в наши времена –
горчайших яблок, поздних подозрений -
тебе достался целый мир, и я,
и густо-розовый
безвременник осенний.

Я развернусь лицом к тебе – опять,
и – полный нежности, тревоги и печали –
скажу: «Не знали мы,
что значит – погибать,
не знали мы, а вот теперь – узнали».

И я скажу: «За эти времена,
за гулкость яблок и за вкус утраты –
не как любовника –
(как мать, как дочь, сестра!) –
как современника – утешь меня, как брата».

И я скажу тебе,
что я тебя – люблю,
и я скажу тебе, что ты – моё спасенье,
что мы погибли (я понятно – говорю?),
но – сдерживали – гибель – как умели.

Линор Горалик
«Подсекай, Петруша»
2007

Писательница, поэтесса, эссеист Линор Горалик родилась в 1975 году. В девяностые жила в Израиле и обучалась программированию. По возвращении в Москву в двухтысячном профессионально занялась литературной и журналистской деятельностью. Постоянный автор журналов «Новое литературное обозрение», «Теория моды», проекта «Сноб».

* * *

– Что ты можешь мне сказать? – говорит.
– Не могу – болит. Не могу – болит.
– А чего же ты не говоришь? – говорит.
– Не могу – болит. Не могу – болит.

* * *

Нет, за пять лет для нас мало что изменится.
Через пять лет для нас мало что изменится и за восемь.
Через восемь для нас и за десять изменится не очень многое.
Через десять лет им будет по пять, некоторым – по восемь.
Они будут думать, что за год всё изменится до неузнаваемости.
Ещё через пять – что всё, возможно, здорово изменится через пару лет.
Ещё через восемь – что за десять лет, в целом, может измениться очень многое, –
но только не мы.
Мы ведь были точно такими же и пять лет назад, и восемь, и десять, –
только больше ростом – и ещё что-то,
изменившееся совершенно неуловимо, –
незначительное,
неважно.
«Через десять лет, – будут думать они, глядя на нас. – Может быть, через двадцать».
Рано или поздно, но непременно.
И это страшно, но неизбежно.
Им тогда будет – нет, ещё не очень много, –
но тем, другим, уже будет по пять или по восемь,
и всё будет меняться
так быстро.
Так.
Чудовищно.
Быстро.

Мы могли бы тогда сказать им:
«Надо просто потерпеть – лет восемь или десять».
Но к этому времени очень многое может измениться.
В первую очередь – для нас, конечно.

* * *

А снег всё идёт, падает,
идёт, падает.

И мы в нём идём и падаем,
идём и падаем.

А шар всё встряхивают и встряхивают,
встряхивают и встряхивают.