Кажется, авангард все больше захватывает современную культуру: исследователи чаще обращаются к раннесоветской архитектуре, современные художники вдохновляются работами авангардистов, картины Малевича, Кандинского, Гончаровой, Лисицкого и других перестали быть чем-то непонятным и странным для массовой культуры, а фактически стали ее частью.
Однако все не так просто, как кажется. Искусствовед Надежда Плунгян считает, что настала пора пересмотра советского искусства: нужно заново исследовать наследие всего XX века, дать ему новою оценку и сместить акценты, чтобы затем лучше понять историю своей страны.
Автор телеграм-канала «Екатарсис» Анна Филосян поговорила с Надеждой Плунгян. На примере выставки художника Ивана Клюна в Ельцин Центре они обсудили, почему русский авангард стал таким популярным в России и за рубежом, как сейчас музеи, искусствоведы и кураторы пытаются пересобрать художественное наследие XX века, а также что на самом деле, по мнению Плунгян, хотят увидеть зрители на выставках авангардистов.
Надежда Плунгян. Фото: Музей русского импрессионизма— Сейчас в Екатеринбурге проходит сразу две крупные выставки, обращенные к авангарду: «Два авангарда» в ЕМИИ совместно с коллекцией Антона Козлова и «Иван Клюн. Цветоформы» в Арт-галерее Ельцин Центра. Признаемся, русский авангард за последние годы стал мейнстримом — выставки, ярмарки, Малевич на значках и кружках. Перефразируя Хармса, нас всех уже немного тошнит от авангарда. Почему, несмотря на кажущуюся пресыщенность, Клюн и «Два авангарда» все же стоят того, чтобы их увидеть?
— Я думаю, что надо смотреть любые выставки. Искусство возвышает человека духовно. И даже если не все работы нравятся или понятны, зритель обязательно найдет что-то для себя. Например, на выставке в ЕМИИ можно задуматься над форматами «квартирного», самодеятельного искусства послевоенных лет, о том, как по-разному художники воспринимают и преломляют реальность, и что такое сама эта реальность.
Конечно, хотелось бы большего разнообразия. Перекос внимания к авангарду создает иллюзию, что после 1920-х искусство в нашей стране закончилось. Но и это меняется. И в Москве, и в других городах мы с коллегами стараемся привлечь внимание к искусству следующих десятилетий, в особенности конца 1930-х — начала 1950-х. В этом плане и экспозиция Клюна, и «Два авангарда» тоже ставят вопрос: а что же было дальше?
Выставка «Иван Клюн. Цветоформы» в Арт-галерее Ельцин Центра. Фото: It's My City— Вы приехали в Екатеринбург прочитать лекцию в рамках выставки Ивана Клюна в Арт-галерее ЕЦ, где предлагаете взглянуть на позднего Клюна не только как на фигуру русского авангарда, но и как на предтечу сюрреализма в СССР. В чем, на ваш взгляд, заключается самый неожиданный «сюрреалистический» жест Клюна, который до сих пор оставался в тени его супрематической репутации?
— Я считаю, что Клюн — не предтеча сюрреализма, а настоящий изобретатель сюрреализма в СССР, наряду с многими постсупрематистами. Ученики Малевича — Вера Ермолаева, Константин Рождественский, Лев Юдин и другие — в тридцатые годы искали, каким может быть в современном искусстве следующий шаг после супрематизма. В этом поиске они находились в очень тесном контакте с европейской сценой, прекрасно знали и французских сюрреалистов, и итальянских метафизиков, об этом наша недавняя книга «Сюрреализм в стране большевиков», написанная совместно с Александрой Селивановой.
Клюн в 1930-х годах не только увлекся биоморфными, полупрозрачными, плавающими в пространстве цветными формами, но и рисовал фантастических подводных существ — его влекли темы смерти, видения иного мира. У него был вкус к фантастическому гротеску в духе бельгийского символиста Джеймса Энсора. К сожалению, таких вещей на екатеринбургской выставке нет: сегодня их очень трудно привезти, поскольку большая часть наследия Клюна была вывезена в Грецию и хранится в Салониках в музее Костаки. Тут экспозиция Арт-галереи Ельцин Центра, конечно, не претендует на полноту, и я постаралась в своей лекции о Клюне-сюрреалисте добавить недостающие звенья.
Автопортрет Ивана Клюна. Фото: It's My City— Вы активно работали над пересмотром клише о советском искусстве межвоенного периода (соцреализм, «сталинский стиль»). Какой главный миф об искусстве 1930-х вы как исследователь и куратор стараетесь развеять в первую очередь?
— Я считаю, что в целом надо уходить от политизации стилевых определений. Среди них особенно выделяются два термина — «русский авангард» и «социалистический реализм», которые каждый по-своему являются внутренними терминами эпохи, инструментами контроля в культурной политике тех лет.
Термины эпохи имеют право на существование, но мы сейчас не живем в XX веке. Необходимо взять серьезную дистанцию, чтобы переопределить советский художественный архив для следующих поколений. Возможно ли снова вызвать острый интерес к этому искусству и как это сделать? Как мы будем в дальнейшем классифицировать XX век, как обозначим его стилевые повороты? Как должны быть устроены музейные экспозиции будущего? Все эти вопросы стоят очень остро, так как в конечном итоге речь идет о культурной идентичности современной России, о месте нашей культуры на мировой сцене.
Выставка «Иван Клюн. Цветоформы» в Арт-галерее Ельцин Центра. Фото: It's My CityМеждународные отношения меняются очень быстро. Все страны на самом деле дорожат своими тридцатыми годами, взять хотя бы Италию, которая очень ценит свою пластическую культуру.
Необходимо понимать, как выглядит стилевая динамика советского искусства во взаимодействии с другими странами, невозможно ждать, что кто-то извне даст «правильный ответ». Мы обязаны знать свою историю.
Пока что на уровне музейных экспозиций советское искусство 1930-х, 1940-х, 1950-х представлено очень мало, эти периоды не считаются чем-то значимым, крупным. А ведь это богатейшее поле с живописной точки зрения. Всем интересна только оттепель, хотя для меня она как раз довольно вторична.
— То есть все эти десятилетия плавно перешли в советский модернизм?
— Так модернизм это и есть стиль XX века в целом, он не прерывался, как барокко или романтизм. Мы говорим о советском искусстве как о части мирового модернизма 1920-х, 1940-х, 1950-х и так дальше. Конструктивизм, авангард — это лишь частные случаи большого стиля.
Работа Ивана Клюна на выставке в Арт-галерее Ельцин Центра. Фото: It's My City— Но бороться с укоренившимися ярлыками очень трудно. Они уже так вросли и в народное сознание, и в искусствоведческое.
— Мне кажется, здесь нужно разделить вопросы научного знания и вопросы медийных стратегий, ведь медийные ярлыки всегда централизованно вводятся и снимаются по результатам научных и политических решений.
В 1950–1960-х годах были свои резоны для того, чтобы вводить термины «русский авангард» и «второй авангард».
Это была «мягкая сила» тех лет, реинтеграция советского искусства в условиях нового активного взаимодействия с Европой и Америкой. Я считаю эти термины экспортными.
Сейчас мы находимся в другой фазе: необходимо исследовать тот огромный массив материала, который спрятан за этими яркими определениями, и заново выстраивать историю искусства XX века не для медиа, а для самих себя. Необходимо переописать и выявить весь объем удивительного художественного эксперимента, который составляет самый центр советского искусства. Многое из этой новой системы координат готово и сделано уже сейчас.
«Супрематизм» Казимира Малевича на выставке «Два авангарда» в Екатеринбургском музее ИЗО. Фото: It's My City— В интервью The Art Newspaper Russia вы упомянули, что студентам сегодня уже непонятен скепсис по отношению к советскому прошлому. Замечали ли вы, как за последние годы изменился запрос публики на выставках о советском искусстве? Чего сегодня ищет зритель — ностальгии, эстетического открытия, исторической правды или чего-то еще?
— Я думаю, что зритель ищет две вещи. Первая — он хочет увидеть историю искусства на своем уровне, то есть понять, как соотнести себя с произведением искусства, со взглядом художника, прожить его произведения. Этого кураторы часто не понимают, заполняя выставки биографическими справками и фактами: для восприятия этого мало. Сейчас зритель хочет понять, зачем нужна картина, ведь все 2000–2010-е годы прошли под знаком пренебрежения к картине, которая якобы устарела, не нужна, неактуальна, а место художника — не то дизайнер, не то автор перформансов и инсталляций «не для всех».
Выставка «Иван Клюн. Цветоформы» в Арт-галерее Ельцин Центра. Фото: It's My CityВторое, чего зритель ищет — он хочет сопоставлять решения, которые принял художник, с опытом своей жизни. Он размышляет о соответствии автора своему времени. Это вопрос идеологический, довольно тонкий. В конце концов, это вопрос об авторстве собственной жизни и том, как узнать и принять историю своей страны.
Для позднесоветского человека он решался, как правило, через контраст: одно годится, другое категорически нет. Нужно выбрать: Ленин или Сталин, соцреализм или авангард, Малевич или Татлин. Но сейчас нам уже необязательно выбирать, можно созерцать все целиком.
Поэтому биографии таких людей, как Клюн, могут дать очень многое современным 20-летним и 40-летним людям. Дело в том, что Клюн — самоучка, автор самобытной философии. Да, он изучал кубизм и другие стили эпохи, но доверился своим догадкам. И именно потому стал великим новатором, о чем мало известно. Например, подвижные подвесные скульптуры — мобили, которые есть на выставке, Клюн изобрел за много лет до знаменитого американца Александра Колдера.
Пожалуй, реконструкции выглядят излишне новехонькими. Ведь все эти вещи делались из подручных материалов, в очень бедных условиях, и все они — рассуждения о ритме: своего рода поэзия в материальной форме, созданная человеком, который всю жизнь работал бухгалтером. Рамки «авангарда» здесь явно недостаточно.
It`s My City