«Надо обосраться в первый раз, чтобы у тебя ПТСР выработалось к сцене»

Андрей Айрапетов — стендап-комик из маленького уральского города Чернушка, прошедший путь от кальянщика в пермском баре до одного из самых заметных голосов в русскоязычной комедии. За последние несколько лет он выпустил серию концептуальных концертов, построенных вокруг тем провинции, бедности, телесности и искренности, которые принесли ему известность как в России, так и далеко за ее пределами.

Андрей эмигрировал из России три года назад, сейчас живет в Казахстане. Сейчас он стоит на пороге самого важного творческого этапа в карьере: спустя год туров и обкатывания новой программы 12 апреля на YouTube вышел его новый концерт «Пикми нигилизм», а 7 мая на Specials Comedy состоится релиз второго концерта о любви и жестокости «Жертвоприношение».

Мы поговорили с Андреем о том, почему он перестал шутить про Пермский край и маму, как устроена стендап-индустрия в регионах, что такое самоцензура как часть свободы и почему стендап сейчас не попадает в нерв времени.

«Я уехал шесть лет назад, уже странно строить из себя простого парня из Чернушки»

— Почти все твои прошлые концерты были про провинцию, про опыт бедности, неловкости бытовой безысходности. Ты был парнем из провинции, это было важной частью твоей идентичности. В последних выступлениях этих тем становилось все меньше. Почему так, Чернушка забыта?

— Нет, Чернушка не забыта. Я был там летом, приезжал к родным. Слушай, у меня пять концертов было, и там — Чернушка, Чернушка, Чернушка. Идентичность — это здорово, я не забываю, это все со мной. Вот у меня стоит рамочка с вырезкой из газеты, с моим домом. Очень красивые наличники. Мой прадед не только убивал (отсылка к истории с концерта “Позорище”, в котором Андрей рассказывал про прадеда, который убил внука — прим. ред.), но еще и отлично мастерил из дерева. У меня отец из Верхней Пышмы, родственники оттуда. Бабушка три дома там пропила. Это уральский круговорот — что-то взял, что-то дал.

Фото дома семьи Андрея на Урале, вырезка из газеты

Но про Чернушку, да, какое-то плато чувствуется и в карьере, и в темах. Провинциальная идентичность остается, просто она будет сейчас не гиперболизирована, а показываться где-то в характере. Я уехал в Москву шесть-семь лет назад, уже странно строить из себя простого парня из Чернушки. Да и просто изживают себя темы, не хочется паразитировать на них, не пишется про это. Хочется про что-то новое, поприкольнее, преодолеть это творческое плато. В новых концертах и про маму нет шуток, и про многодетную семью, и про Чернушку — ни про что это нет.

(Летом 2025 года Андрей приезжал в Россию, побывал в родной Чернушке и Перми — прим. ред.) 

В Чернушке ничего не меняется. Нормально все, стоит. Что-то где-то достроили по минимуму. А Пермь я обожаю. Погулял по любимой набережной. Не знаю, сколько они ее будут достраивать — это уже пиздец, это шикарно. Сходил в любимые бары, кафе, встретился с друзьями. Пермь к трехсотлетию очень сильно отремонтировали, отреставрировали красиво. 

Поубирали все ларьки, которые я любил, которые 24 часа работали. У нас был ларек, где мы пиво постоянно покупали, назывался «Дно». А после трехсотлетия это практически единственный магазин, который остался, и он теперь называется «Небеса». Это очень романтично: было «Дно», а стали «Небеса».

Пермь для меня всегда с огромной теплотой. Поездка была насыщенной: провел половину времени в пермском онкоцентре. С папой помирился. У него был рак. Когда я узнал об этом, мы созвонились, я извинился. Так получилось, что в дни операции я как раз был в Перми, поэтому был с ним и до и после операции, сейчас с папой все хорошо. Облегчение после примирения пришло точно.

Андрей в родном городе, июль 2025 года.

«Статистически надо обосраться в первый раз обязательно»

— Каково было начинать в Перми?

— Впервые стендапом я занялся в 18 лет, но выступил один раз. Я тогда играл в КВН, шутил про то, что похож на милого хомячка. Выступил нормально, хорошо. И это ошибка выжившего: если комик выступает первый раз хорошо, он не занимается потом стендапом. Статистически надо обосраться в первый раз обязательно, чтобы у тебя ПТСР выработалось к сцене, и ты всю жизнь ел говно ради того, чтобы получить одобрение. Через несколько лет я вышел на сцену и жестко обосрался. И с тех пор я люблю это больше всего на свете.

Заниматься стендапом в те годы было круто. У нас было комьюнити «Счастливцы», мы ненавидели всех московских и питерских комиков. Я организовывал, параллельно работал в барах. У нас был офис, снимали какую-то комнатушку в странном здании, скидывались на это. Мы старались построить нормальное, классное комедийное комьюнити в Перми. Там сильная юмористическая школа: КВН развит, всегда было много талантливых чуваков в юморе. Хотелось это сделать вне Москвы и Питера.

Обложка и логотип стендап-сообщества «Счастливцы»

Ездили по регионам, круто было, не хотелось уезжать до последнего. Но, блять, сложно. В Екатеринбурге у ребят лучше получилось: Гор Гарьянц сделал Standup Spot, Саша Мокин, Захар Мержоев... Мы с ними общались, ездили к ним. У Екб в плане контента и клуба получилось намного грамотнее, им респект. Мы хотели, чтобы у нас так получилось, но нам не хватило какой-то коммерческой и стильной жилки. Не хватило нашего Гора Гарьянца, может быть. Но все равно было круто. Мы вышли на семь мероприятий в неделю, ездили по региону, с нулевой медийкой зарабатывали какие-то деньги, вели канал на YouTube.

Но когда я два раза уже вернулся в общепит, я заебался, и решил что больше так не могу . Сначала я на компромиссе уехал в Питер, полгода жил, но даже в Питере было мало возможностей. Оставалось 50 тысяч рублей, и я поехал в Москву.

— Денег не получалось заработать достаточно, чтобы это была масштабируемая история?

— Да. Но я уверен, что в Перми можно, это классный, современный город, много движухи. Но все равно пузырь. Самое главное делать контент, который будет расходиться дальше. Вот у Казани и у Екб получилось. Очень важен клуб, у нас не получилось его сделать. Когда появляется клуб, комики начинают зарабатывать, менеджерить, систематизировать. Комик реально выживает на эти деньги.

Все уезжают. А кто не уезжает, ну, стагнация идет. Ты херачишь, херачишь, а долго не получаешь никаких дивидендов, энтузиазма все меньше. Но кто-то находит себя в смежных сферах, несколько ребят из «Стендап Пермь» сейчас в Москве работают в продакшенах: кто в Rutube, кто в VK, кто в Premier.

Многие остаются в Перми. А я вот как голодная собака побежал за этой машиной. У этого тоже есть дохуя проблем. Бежал, бежал, а потом добежал и в яму эмоциональную свалился.

Бэкстейдж со съемок концерта «Пикми нигилизм»

— Когда ты начинал в Москве, было ощущение, что путь сложнее, чем у тех, кто встроен в московскую тусовку?

— Меня даже с концертом на Outside Standup (речь про один из первых концертов Андрея «Чем богаты» — прим. ред.) толком нигде не записывали. Первые три месяца я ходил по Москве, по знакомым, просил, чтобы меня устроили на работу, и никто никуда не устроил. Ну и слава богу, что не устроили. Пошла небольшая аудитория, я начал из нее маленькие концерты, хотя бы на 50 человек, собирать. И пошло.

В Мосве важно выбрать тусовку и держаться максимально близко к ней, играть по ее правилам, держаться за один определенный клуб. Все решает комьюнити, тусовка, насколько ты попал в стиль конкретного клуба. Или насколько ты приятный чел. Таких тоже много. Есть приятные челы, которые много лет зарабатывают. Хуй пойми, почему они до сих пор там. Ты смотришь на более талантливого комика или комикессу и думаешь: «Блин, почему не он или не она?» Потому что коммуникация часто решает больше, чем талант. Но в итоге талант вдолгую выигрывает. Наверное. Мне бы хотелось в это верить.

– Ты как-то сказал про провинцию, что там все в жопе, но в этой жопе все очень осознанны, знают свои дорожки. Если бы тебе нужно было описать Урал и уральский юмор человеку, который там не был, что бы ты привел в пример?

— «Красная Бурда», «Реальные пацаны», команда КВН «Парма». Что-то очень живое, какая-то дурашливость, говор, все нараспашку. Вспоминаю «Уральских пельменей» в свое время в начале, такой абсурдный юмор, странная мимика, все придурковатые. У команды КВН «Парма» тоже. Первое, что приходит на ум — абсурд. Стопудово, уральского абсурда много. Свердловский юмор гиперболизирован — очень много мимики. Уральский юмор сто процентов отличается от московского, питерского, сибирского.

— Что бы ты посоветовал молодому комику из региона?

— Получать удовольствие. И очень большая проблема в регионах — комьюнити. Чем меньше комьюнити, тем больше срутся друг с другом. Приезжаешь в любой регион — обязательно две или три тусовки, которые между собой срутся. Если вы занимаетесь творчеством, особенно стендапом в регионе, пожалуйста, не сритесь. Честно говоря, вам не хуй делить. У вас нет ни денег, ни медийки, ни возможности. Бедолаги должны держаться вместе. Не делите эти ебаные копейки. Сделайте общий фонд, да просто пробухайте все эти деньги вместе, и то лучше будет.

Любая конфронтация в маленьком регионе — полный бред. Я даже сейчас в эмиграции езжу — приезжаешь в Сербию, и там две русских тусовки, и то разосрались. Русским лишь бы разосраться где-то. Это и эмигрантская база, и российская — все одно и то же. Мой главный совет — не сраться.

Бэкстейдж со съемок промо для концерта «Пикми нигилизм»

«Стендап сейчас не соответствует тому, как люди живут в России» 

– Ты много где жил и выступал (Алматы, Москва, Питер, Пермь, Белград). Если смотреть на индустрию в целом, то где стендап сейчас по-настоящему живой, а где он существует на энтузиазме? Живой, я имею в виду, деньги приносит.

– Мне в Казахстане сейчас нравится в плане живости. Индустрия тут не зарождается, она уже в очень классной развилке, то есть интересно, куда это уйдет. Если говорить об особенностях юмора, то в русском юморе я не могу назвать отличительную особенность, а про казахский уже могу, потому что есть чисто казахский гон. Гон в плане чушь, ерунда, вроде бы что-то несвязное, но это собирается во что-то смешное.

Я сейчас не живу в России, мне не хочется быть дилетантом, но что-то у меня немножко ощущение, что вообще стендап идет на жесткий спад. И это не только из-за блокировок, это еще из-за того, что индустрия не придумывала ничего нового за эти два-три года. Вообще ничего нового и быстро ушла в коммерцию. В России это и огромный плюс, и огромный минус: мы быстро можем взять что-то из-за границы и быстро это масштабировать, сделать из этого бизнес. Стендап так быстро взорвал, все собирали последние годы, и это помогало эскапизму.

А сейчас, по крайней мере, у меня есть такое ощущение и по контенту, который я смотрю в стендапе, и по концертам, и по разговорным шоу. Вообще стендап на русском не предложил ничего нового все эти годы.

— Планируешь что-то новое предложить в концертах?

— Я попробую, но честно говоря, не претендую. Слишком большая амбиция. Интерес такой есть, но посмотрим.

Бэкстейдж со съемок концерта «Жертвоприношение»

— Ты ориентируешься на ожидания свои и аудитории, когда пишешь?

— Я специально блокировал шутки про маму, Чернушку, семью, потому что уже это не чувствую. Хотелось сделать более живую подачу, поменьше многозначного молчания, не делать перформанс ради перформанса. В первом концерте «Пикми нигилизм», который вышел 12 апреля, этого вообще нет. Это такая грязючка, классный барный стендап: про политику, прыщи, про Маркаряна, про сперму, про секс втроем. Базовое, классное, барное, чего я раньше особо не делал.

А над вторым концертом я мучился два года. Какой только перформанс там ни придумывал. В итоге финалом стала просто откровенность человеческая. Отказ от перформанса — тоже перформанс. Так что можно любую хуйню подвязать. Первый концерт про тело, второй про душу. И это случайно получилось: в первом красная куртка, как у Тайлера Дердена, во втором я весь в белом, как Нортон. Оно не специально было, но и позиционирование, и цвета, и промо — все так сложилось.

Сейчас я чувствую плато. Если я его не преодолею... Вот еще два концерта. Если это какая-то хуйня, наверное, надо сделать большую паузу и попробовать себя в чем-то другом. Поеду учиться на режиссуру, лет пять поучусь, лет пять поснимаю, а потом в сорок лет приеду в Россию и снова займусь стендапом (смеется).

Бэкстейдж со съемок концерта «Пикми нигилизм»

– Как ты думаешь, зачем и кому сейчас нужен стендап?

– Стендап не может сейчас говорить на актуальные темы, рефлексировать. Стендап не может говорить о социальном неравенстве, о политике, даже гендерные стереотипы воспринимаются остро. Безопасности нет никакой, помимо того что тебе может угрожать одна из статей, так еще и общество очень атомизированное.

Бесспорно, эскапизм важен. Потому что люди с тобой живут в одном обществе, говорят, что и ты, чувствуют, что и ты. Я имею в виду в плане подачи стендапа. Этот эскапизм должен чувствоваться и в стендапе. Я не увидел в стендапе, что он ушел, например, в театральность какую-то, иносказательность, перформативность. Новых инструментов нет. Мне кажется, стендап сейчас не соответствует тому, как люди живут в России.

Люди в ахуе от того, от этого, меняют свою жизнь, привычки, потребности. А человек на сцене и материал не меняются. Несоответствие эскапизма гражданина этой страны и того, что происходит на сцене.

Возможно, я ворчу и я максималист. Я не знаю, как бы я сам выступал. Возможно, я это себе адресую, у меня есть ощущение, что я тоже этому не соответствую. Мне хочется говорить с человеком, который меня смотрит, на одном языке, а не как уж на сковородке делать вид.

Бэкстейдж со съемок концерта «Жертвоприношение»

— Тебе важно оставаться в контакте с аудиторией в России?

— Это самое главное. Мне кажется, думающие зрители понимают, что обстоятельства такие, что кардинально меняться сложно. Но хотелось бы найти новый язык не только в стендапе.

— Ты иногда ездишь в Россию. Почему не выступаешь, когда приезжаешь?

— Мне кажется, что не надо пока.

— Ни одна программа не подойдет из тех, что есть?

— Нет, подойдет. То, что я сейчас выпускаю, процентов шестьдесят-семьдесят можно было бы рассказать. Но, наверное, меня пример Димы Гаврилова напугал — что можно приехать, когда ты выступаешь только в Питере и Москве еще относительно безопасно, но если начинаешь ездить в туры, к тебе уже начинают присматриваться. У меня нет радикальных высказываний, но если захотят, то найдут. Если бы у меня была медийность меньше, было бы десять тысяч подписчиков, наверное, можно было бы. Сейчас уже побольше. И, наверное, небезопасно.

Плюс я выступлю в России, и мне будет грустно уезжать. Выступлю в стендап-клубе, на Stage StandUp Club в Питере — мне будет очень приятно, я буду чувствовать ностальгию. И опять будут сомнения в моем решении. Я же пробовал выступать после отъезда — приезжал в Россию, выступал в Москве, в Питере, в Сибири. Очень тяжелое потом ощущение. Хочется назад, но ты не видишь возможности.

— Ты говорил, что уезжал из Казахстана, потому что оттуда всегда хотелось в Россию. А так получилось, что пожив в Сербии, ты снова вернулся в Казахстан.

— Я в Сербии для себя принял решение, что рано или поздно все равно вернусь в Россию, нет смысла этого бояться. Я не знаю, когда это случится, просто это рано или поздно случится. Я держу это в голове, и меня это успокоило. До этого три года ты день через день думаешь: правильное ли решение принял, может вернуться, может уехать еще дальше. Вся жизнь в этих сомнениях. А тут я подуспокоился. В этот раз в Казахстане немножко в другом состоянии, лучше. Антидепрессанты еще. Много чего помогло. База есть.

Андрей в стендап-клубе в Алматы

«Самоцензура — это часть моей свободы» 

— В прошлом году на подкасте «Говорящие головы» ты сказал, что самоцензура — это часть твоей свободы. Что имелось в виду?

— Например, я не даю интервью СМИ вроде «Дождя», «Новой газеты», потому что я знаю, какие вопросы они будут задавать. И то, что я им отвечу, может ограничить мою безопасность, безопасность передвижения. Мое высказывание и то, что я реально думаю, может ограничить мою свободу. Я во многих моментах сам себя цензурирую. Самоцензура и понимание последствий за сказанное и сделанное — это ответственность за свою свободу.

— Тебе ценнее возможность поехать в Россию, грубо говоря, чем возможность сказать что-то максимально точно так, как ты думаешь, или у тебя вообще нет запроса на то, чтобы говорить?

— Спустя четыре года у меня больше нет запроса говорить и «называть вещи своими именами». Кому помогло называть вещи своими именами? Я думаю, тем, кто высказался и оказался под преследованием, было сложно. Мне горько от того, что они испытывают, как переворачивается их жизнь. Я бы не хотел такой судьбы ни для себя, ни для друзей, ни для близких. Мнение переоценено, тем более мнение стендап-комика Андрея Айрапетова уж точно не нужно ни «Новой газете», ни «Дождю». Мое мнение нужно вам — про Екатеринбург, про Пермь, про Чернушку, про творческие планы.

За эту фразу про самоцензуру мне в комментариях поднасрали. А я горжусь ей. Она дала мне ответ на многие вопросы и успокоила. Свобода — очень сложный конструкт. Свобода — это не просто говорить, что ты думаешь. Сейчас, к тридцати годам, я нащупываю свою свободу. Иногда я слишком ухожу в безопасность, иногда наедине с собой виню себя за конформизм, за страхи. Но это мое дело. Я не считаю, что заключаю сделку с дьяволом. Сейчас мой голос очень тихий. Как бы я ни кричал, меня не слышно. 

Не дай бог сейчас кто-то из близких умрет. Я просто не представляю, если я не смогу приехать на похороны. Никому не пожелаешь. Многие скажут: «Ты трус». Ну а что у меня есть в жизни? Мое мнение или возможность попрощаться? Жизнь такая короткая, чтобы жертвовать. Когда я это представляю, мне становится страшно.

Поэтому, да, самоцензура — часть моей свободы. По крайней мере, сейчас мне так кажется, и я вижу и чувствую это в тех людях, художниках, которые меня вдохновляют и восхищают.

«Стендап — это не проработка, это контактирование с чем-то»

— Ты говорил, что в профессии комика много про то, чтобы нравиться людям, и это расшатывает ментальное состояние. Это до сих пор так? После того как ты выпускаешь целый стендап про желание нравиться, обкатываешь его в туре, тебя отпускает?

— Это остается той же проблемой, которую ты просто тысячу раз проговорил со сцены. Но за эти тысячу раз я с ней поконтактировал, чего не делал раньше. Раньше меня расстраивало: вышел концерт на тему бедности, а потом я нахожу у себя эти бедные замашки. Опять вышел концерт, прорабатываю, а оно опять вылазит. Но стендап — это не проработка, это, скорее, контактирование с чем-то. В тот момент, когда ты контактируешь с этим, тебе легче с этим жить. Оно никуда не уходит, не перестает быть триггерным. Освобождения никакого нет, но теперь тебе не так страшно.

А желание понравиться — это просто один из концептов, которые я сейчас прорабатываю. Вот этот пикми нигилизм — это образ. Я беру что-то в себе и гиперболизирую до образа.

Бэкстейдж со съемок промо для концерта «Пикми нигилизм»

— А второй концерт про какой образ?

— Второй концерт про любовь, это как будто я еще раз написал «Запрос на искренность», но уже с шутками и в более взрослом возрасте, не такой максималистский. Про жертвенность много, про навязывание себе этой роли. Наконец-то контакт с этой жертвой, а не конфликт с ней. «Запрос на искренность» — это про конфликт с жертвой. 

А здесь ты лицом к лицу со своими предательствами, нелюбовью, с тем, что ты оберегал в себе, а оно умерло. Очень много мертвого в этом концерте. Много мяса. И декорация там такая: мясо, кишки, кровь. Шутки про аборты, измены, ножи у горла. Все жестокое: я по отношению к себе, люди по отношению ко мне, я по отношению к людям, которые меня любят. Концерт про жестокость.

Первый концерт — это игра. Как Тайлер Дерден, он же играет. Любой нигилист — он нигилист ради того, чтобы его выбрали. Пикми нигилизм — тупое название, так как любой нигилист пикми. Но мне понравилось: есть бимбо-стоицизм и есть пикми нигилизм. Прикольно звучит: такой отрицала, который внутри делает все, чтобы его выбрали. Образ понятный, в обществе этого много. 

А для второго концерта у меня до сих пор нет названия . Я пока просто говорю «про любовь». Уже триста вариантов, и все просто пошлятина. Этот концерт замучил меня на всех стадиях: придумывания, финала, обкатывания, декорации, постпродакшена. 

Бэкстейдж со съемок концерта «Жертвоприношение»

Такого отвращения от долгой работы я еще не испытывал. Это новый уровень. Но недавно отсмотрел второй драфт монтажа и впервые подумал: «Ладно, это не такое говно». Это пиздатый концерт, очень важный. Все там есть. Просто тяжело над ним работать — все внутри сопротивляется. Я два месяца не занимаюсь стендапом вообще, только работаю над промо концертов. Я уже ебнулся с этими концертами.

Не представляю, что будет после релиза второго концерта. Для меня год как в тумане. Мне кажется, я лягу на пол и буду ждать, пока концерт выстрелит. Может, просто поеду отдохнуть, виза еще осталась. Трипану куда-нибудь и не буду заниматься стендапом. Все как в тумане, но негативных эмоций нет. Настрой боевой.