«Кто ссыт, тот тонет»

К концу 2025 года симптомы эмоционального выгорания испытывали 48% работающих россиян, а индекс стресса ВЦИОМ вырос почти в полтора раза с 2022 года: четверо из десяти россиян часто сталкиваются со стрессом. Журналистика тут не исключение, а лакмусовая бумажка. Цензура, низкие зарплаты, отсутствие трудовых гарантий и риск уголовного преследования накладываются на эмоциональную нагрузку профессии, которая по определению работает с чужой болью.

It’s My City поговорил с бывшими и действующими уральскими журналистами о том, как они справляются (или справлялись) с цензурой в СМИ, страхом перед репрессиями, выгоранием, усталостью от переработок и маленьких зарплат и как общее выгорание повлияло на медиарынок в Свердловской области. 

«Проще, наверное, пойти грузчиком за 2000 евро»

По итогам 2025 года медианная предлагаемая журналистам зарплата в России составила 59 200 рублей в месяц, при том что сами соискатели рассчитывают хотя бы на 67 000. 

На Среднем Урале предлагаемые журналистам зарплаты в 2024 году держались в диапазоне от 46 000 до 73 300 рублей, при этом спрос на журналистов в Свердловской области не растет. Это значит, что реальный опыт журналиста и ожидания рынка нередко просто не совпадают. Остаться без работы может даже высококвалифицированный специалист.

— Я год не мог найти работу и решил, что надо открыть свое информационное агентство, — рассказывает основатель «ТочкаНьюс» Дмитрий Фоминцев.

Дмитрий двадцать лет проработал в разных уральских редакциях — «УралПолит.Ру», «ФедералПресс», ИА «Актуально», журнал «Фритайм», «КамТВ», а потом восемь лет вел собственное информагентство «ТочкаНьюс», пока обыски и политическое преследование в России не вынудили его эмигрировать. 

По опыту Дмитрия, даже работа в статусных и «непроблемных» изданиях не гарантировала ничего. Задержки зарплат он называет постоянным фоном профессии.

— Везде, где я в СМИ работал, проблемы с зарплатами были. В «ФедералПресс» всегда был бардак с зарплатами, всегда задерживали. В «Актуально» тоже часто были задержки. 

Объясняли «тяжелыми временами». По-моему, в России легких времен, особенно для СМИ, никогда не было. И это используют как оправдание, — говорит Фоминцев.

При этом на позиции редактора в «ФедералПресс» Дмитрий старался защищать подчиненных: при очередных задержках просил начальство платить зарплаты в первую очередь журналистам, а не ему.

Уже в эмиграции Дмитрий стал изучать рынок оппозиционных, «уехавших» медиа и сделал вывод не в пользу профессии.

— Зарплата в оппозиционных СМИ в пределах 1000 евро-долларов. Это немного, скажем честно, для Европы. Проще, наверное, пойти грузчиком за 2000 евро. Я обсуждал с журналистами-эмигрантами и немногие хотят возвращаться в профессию и работать на оппозиционные СМИ, потому что мало платят, — отмечает Дмитрий Фоминцев. 

Маша Неждельская (имя изменено) сейчас работает SMM-менеджером портала «Лайфхакер» и внештатно пишет о кино, а начинала новостником в «КП Екатеринбург», Е1 и SMM-менеджером в казахском The Village. В последнем ей приходилось буквально выбивать достойную зарплату, вспоминает девушка.

— В The Village я себе смогла выбить нормальную зарплату только с третьего раза. На испытательном сроке оплата была одна. Потом мне ее повысили, но этого все равно не хватало на аренду. Я пошла разговаривать снова: «Блин, а как я буду снимать квартиру?» Тогда подняли еще. И только спустя год я смогла добиться того, чтобы главред подняла зарплату на уровень рынка, — рассказывает Маша. 

Девушка была бы не против дальше работать в региональных СМИ, если бы не сталкивалась там так часто с низкой оплатой труда.

— Масштаб медиа не имеет большого значения, важны ценности издания. Но сейчас я стала очень рациональным человеком. Если предлагают меньше 80–90 тысяч, я спрашиваю: «А вы видели цены на продукты?» — добавляет журналистка.

Корреспондент и видеомонтажер регионального телеканала Татьяна (имя изменено), говорит о похожих проблемах. Например, на канале не считаются многие переработки. Если за озвучку, прямые эфиры и операторские часы доплачивают, то за редактуру видео доплачивают, только если материал «выстрелил» и набрал более 100 тысяч просмотров. 

— Рабочий день корреспондента ненормированный. Если просто монтируешь и отдаешь выпуск или утром едешь на съемку, тогда есть шанс закончить к 18:00. Но если вечером есть съемка, то бывает такое, что приходишь к 10:00 и работаешь до 22:00–00:00. Честно говоря, мне это жутко не нравится, потому что никто этого не считает, — рассказывает Татьяна. 

Зарплаты у парней и девушек на одних и тех же позициях разные, отмечает тележурналистка. У такого распределения нет какого-то логического обоснования, просто «так сложилось: у одного ипотека, у второго свадьба скоро».

«Ощущение, что мы играем в неизвестную нам игру со связанными руками и ногами»

В 2025 году Россия опустилась в индексе свободы прессы «Репортеров без границ» со 162-го на 171-е место из 180 возможных, набрав 24,57 балла. При этом именно медиасфера стала главным поставщиком новых «иностранных агентов»: в 2025 году журналисты, блогеры и телеведущие составили около 40% всех физлиц, внесенных в реестр Минюста, тогда как годом ранее их было 25,6%.

Дмитрий Фоминцев столкнулся с репрессиями лично. В 2024 году к нему пришли с обыском по делу об оскорблении чувств верующих из-за постов в его телеграм-канале. В отношении него возбудили уголовное дело, из-за чего Дмитрий уехал из России в Казахстан, а потом в Германию, где живет сейчас. В конце 2024 года Фоминцев закрыл «ТочкуНьюс», написав на главной странице сайта: «В России нет больше журналистики, остались лишь пропагандоны!» В 2025 году против него возбудили второе уголовное дело об оправдании терроризма. В начале 2026 года Роскомнадзор исключил издание Фоминцева из реестра зарегистрированных СМИ. 

«Точка Ньюс» создавалась как нейтральное издание, говорит Дмитрий. Когда он только создавал свое СМИ, в городе не было четкого разделения на оппозиционные и провластные издания. 

— Эту штуку власти навязали в процессе, особенно с началом «СВО». Одни остались на провластном берегу, а вторые ушли в подполье, — вспоминает Дмитрий. 

Себя он не считал оппозиционным журналистом, а занимался «обычной классической журналистикой», но именно за нее в 2024 году к Дмитрию пришли с обыском (хотя дело возбудили из-за постов в личном канале Фоминцева «Иродъ Уральский»). Решение уйти из профессии не было его собственным.

— Это решение было принято за меня ФСБ, Следственным комитетом и прочими великолепными людьми в погонах, — добавляет Фоминцев.

Несмотря на то, что он хотел бы вернуться, сейчас Дмитрий не представляет, как вообще можно работать журналистом внутри России: «Напишешь правду и не то что по башке получишь, а можешь сесть».

Автор с 16-летним опытом работы в СМИ Катя Нечитайло писала для «Таких дел», «Афиши Daily» и других изданий. По ее словам, необходимость контролировать свой язык стала одной из главных причин ухода из профессии.

— Ощущение, что мы играем в неизвестную нам игру со связанными руками и ногами. Мяч вроде есть, но какие правила? Где этот свод?

Под «дискредитацию армии» можно подвести сейчас все что угодно, вообще любую реплику. Если возникнет резонансный текст, придраться могут к чему угодно. Мы даже не можем порой назвать вещи своими именами: мы не можем назвать войну войной, мы не можем назвать взрыв взрывом. А если мы уходим в эзопов язык, зачем вообще все это? — рассуждает Катя.

Единственная разумная стратегия в такой ситуации, по ее мнению, не привыкать к происходящему, но и не геройствовать без нужды.

— Дело не в том, что я боюсь, а в том, что я не хочу привыкать к страху. Но я прекрасно понимаю: если я остаюсь в этой стране, то от того, что приду и скажу, что мне не нравятся ваши законы, мне скажут: «Вот тебе 15 суток, посиди, подумай», — говорит Нечитайло. 

На ТВ цензура выглядит не как прямой запрет, а как система умолчаний, встроенная в редакционную политику канала, утверждает тележурналистка Татьяна. 

— «СВО» мы вообще не освещаем. Если смотреть наш телеканал, у нас нет ни одного сюжета про «СВО». У нас такая позиция: мы просто этого не замечаем, — добавляет Татьяна. 

Раньше на канале критиковали власть гораздо больше, освещали митинги Навального и протесты в регионе, а «сейчас просто, увы».

«Лайфхакер», в котором работает Маша Неждельская, составил целый список тем, которых не касается в своих материалах.

— Не пишем про политику, не пишем про религию и в целом про темы, которые могут вызвать очень сильный негатив и споры. Мы с коллегой по СММ шутим, что если бы нам можно было писать про геев, наши показатели взлетели бы до небес, — делится Маша.

«За любым интересным сюжетом стоит огромная ругань с редактором»

Как любой человек, работающий в найме, журналист почти всегда зависит от руководителя — редактора, который определяет, каким будет тот или иной материал. Нередко редактура, которая должна улучшать текст, становится инструментом контроля и приводит к обезличиванию и отчуждению автора.

Татьяна часто попадает в конфликты с редактором отдела, так как он систематически переписывает ее тексты и стендапы в максимально консервативном ключе, лишая их индивидуальности.

— Он сносит весь текст и переписывает по-своему, примерно так, как, наверное, учили в девяностых-нулевых. Все стендапы начинаются как-то просто: «Я нахожусь вот в этом месте».

Эта разница, когда ты пытаешься как-то интересно начать сюжет, а получаешь максимально топорные фразы, это очень сильно убивает, — рассказывает девушка.

Похвала за удачные материалы, добавляет она, чаще всего звучит от коллег устно, а не от руководства, и за собственный формат приходится буквально драться.

— Как правило, за любым интересным сюжетом стоит огромная ругань с редактором. Нужно очень сильно с ним поругаться, чтобы он допустил, что это можно сделать, — говорит Татьяна.

Девушка отмечает, что редактор делит коллектив на «своих» и «чужих». Это мешает работе и не способствует хорошим отношениям между коллегами. 

— У него есть разделение: полредакции мальчики, полредакции девочки. Девчонок он недолюбливает, пацанов прямо любит, — отмечает Татьяна.

Рассуждая об отношениях с коллегами, Маша Неждельская вспоминает крайне болезненный опыт с увольнением из «Фонда Ройзмана» из-за конфликта с неопытной коллегой. Маша любила эту работу, но ссоры в команде вынудили ее уйти. Контраст она видит в «Лайфхакере», где выстроена системная забота о новичках.

— Мне в первый же день провели инструктаж по моей работе, выделили отдельного человека, который со мной целый день нянчился. Выдали целую базу знаний. Я как минимум охренела с того, что у меня такого никогда не было раньше, — рассказывает Неждельская.  

Катя Нечитайло за шестнадцать лет в профессии описывает свой опыт редактуры как исключительно бережный: редакторы скорее помогали найти нужный фокус текста, чем ломали его.

— У меня не было ни разу за все годы жесткой редактуры. Была история, когда мы меняли фокус. Но это скорее была просьба о смене интонации с мрака на надежду. Мне действительно очень повезло, что я всю дорогу работала с людьми, с которыми мы могли быть не знакомы раньше, но после первой встречи понимали: о, мы на одной волне, — вспоминает журналистка.

На журналиста, кроме атмосферы в команде, зачастую давят требования KPI, норм и трафика. Например, Маша столкнулась с KPI, работая в «Комсомольской правде Екатеринбург» несколько лет назад, и вынесла из этого опыта стойкую нелюбовь к новостному формату как таковому:

— Нам надо было писать примерно 25 новостей за смену. Ты целый день ищешь новости и жестко заебываешься. Просили не только рерайт, но и находить и писать с нуля свои новости, а это требует много времени. 

Новости я ненавижу. Все они строятся по определенной структуре, за которую нельзя выходить, особенно если ты зависишь от поисковой аналитики. Нет свободы творчества, — делится Маша Неждельская.

Сейчас она ведет соцсети «Лайфхакера» сразу на нескольких платформах и подрабатывает кинокритиком внештатно. По ее словам, из-за нагрузки голова скоро лопнет. Метрики вовлеченности после блокировок многих соцсетей в этом году перестали быть надежным ориентиром, но давление никуда не уходит. 

— Раньше были KPI на репосты, комментарии, реакции. Когда заблокировали Telegram, метрики пересмотрели. Но низкая вовлеченность все равно расстраивает, — добавляет Маша. 

Дмитрий Фоминцев, много лет проработавший в новостных редакциях, а потом в одиночку тянувший собственное агентство, категорически не принимает саму идею плановых показателей для журналистики.

— Я вообще против KPI. Сколько ни работал в новостных СМИ, все требовали планы. Ну как можно в СМИ делать точный план, который сбудется? Я не знаю, что завтра произойдет. Надо работать здесь и сейчас. Мы же привязаны к инфоповоду: произошло событие — пишешь быструю новость, потом раскрываешь, берешь комментарии, получается текст, — говорит Дмитрий. 

Работая на себя в «ТочкеНьюс», он не был привязан к KPI, но жил в еще более жестком графике:

— Рабочий день мог начинаться в 6 утра и заканчиваться в 12 ночи. Но когда ты любишь свою работу, любишь свой труд и работа для тебя как хобби, то к этому и относишься не как к «надо идти туда, этот злой начальник, дядя отругает или еще что-нибудь», — рассказывает Фоминцев.

«Если это написала машина, то где здесь автор?»

Искусственный интеллект — новый фактор, с которым пришлось мириться всем журналистам. Сделать это пришлось достаточно быстро: за последние несколько лет он из диковинки стал повсеместным, а в некоторых коллективах обязательным инструментом. У редакций отношения с нейросетями складываются по-разному — от полного отрицания до прагматичного использования и любви. Но почти всех журналистов, с кем мы поговорили, объединяет страх за профессию и свои когнитивные навыки, страх разучиться самостоятельно писать полноценные тексты.

Маша на работе пользуется нейросетями ежедневно, в основном для помощи со сбором информации, обработкой текстов и генерации картинок. Но признается во внутреннем конфликте, когда дело доходит до текстов.

— Я долгое время вообще отрицала существование нейросетей и говорила, что они забирают нашу работу. А потом в какой-то момент начала пользоваться просто потому, что перестало хватать времени. Я отдаю нейросети тексты на сокращение под карточки, когда не успеваю вычитать его вручную в рабочее время. Но я очень боюсь, что разучусь писать журналистские материалы. Поэтому стараюсь периодически писать авторские колонки, чтобы не забывался стиль, — говорит журналистка. 

На ее работе это уже не частная практика, а общая: у компании есть корпоративная подписка на ChatGPT и для SMM-команды организуют мастер-классы по работе с нейросетями.

Катя Нечитайло, наоборот, нейросетями принципиально не пользуется.

— Я не пользуюсь, потому что я испытываю реальный кайф, когда пишу. Прямо настоящий кайф. Мне для этого не нужен костыль. Искусственный интеллект не заменит авторскую позицию и авторский взгляд. Он не про эмоциональный опыт. Когда ты читаешь текст, написанный ИИ, ты чувствуешь, что там нет переживания, нет того, что человек стоял ногами и видел то, что происходит, — рассказывает Катя. 

Для нее авторство и уместность ИИ в журналистике можно сравнить с написанием некролога.

— Представим, что ИИ пишет некролог. Не близкий человек, не тот, кто любил ушедшего, а ИИ. Мне кажется, чувак встанет из гроба и скажет: «Ребят, да вы охуели!» — добавляет Нечитайло.

Катя в целом видит в чрезмерном использовании ИИ угрозу профессионализму.

— Журналистика как спорт. В ней надо находиться, тренироваться. Если ты перестаешь писать, делегируешь это машине, ты теряешь квалификацию. Это проклятый путь. Насколько надо не любить свою профессию, чтобы прибегать к этому? Мне кажется, с ИИ важно проговорить понятие уместности. Новости, потоковое — ок. Авторская колонка, репортаж, портретный текст — нет. Если это написала машина, то где здесь автор? — рассуждает журналистка. 

«Может нахер бросить журналистику, пойти работать уборщиком?»

Рядом с тревогой за собственные навыки и профессию в целом почти всегда живет и чувство бессмысленности работы в заблокированных соцсетях, где охваты упали в два-три раза по сравнению с недавним прошлым. Усталость от профессии принимает разные формы — от депрессивных эпизодов до планов «уйти в дворники».

Дмитрий Фоминцев в найме выгорал примерно каждые три года. Этому способствует монотонная работа на новостях.

— Сидишь, занимаешься одним и тем же. Вроде бы разные инфоповоды, разные встречи, а понимаешь, что больше не можешь. Какой-то конвейер. Разругаешься с руководством, громко хлопнешь дверью и уходишь, — вспоминает Дмитрий. 

От последующего выгорания его избавила только работа на себя. 

Маша признается, что мысли уйти ее посещают регулярно. В такие моменты ей кажется, что все, что она делает — зря, все бессмысленно, опускаются руки. 

— Весной, когда мне перестали помогать антидепрессанты, я подумала: может нахер бросить журналистику, пойти работать уборщиком, дворником или в цветах копаться, я люблю это. Я даже вакансии смотрела. Но посмотрела, сколько платят там, и передумала, — рассказывает Маша.

Татьяна пока не разочаровалась в самой профессии, но хотела бы уйти из конкретного места работы. 

— Меня бесит то, в каком состоянии находится российское телевидение: плохое качество, припавший дизайн, отсутствие идей, консервативное мышление. Очень хочется уйти в продакшн, в более профессиональную среду, где будут хорошие камеры, люди, готовые к новым идеям, — говорит Татьяна. 

Катя Нечитайло находит ощущение полезности в скромных, отложенных во времени эпизодах. Например, когда узнает, что ее текст десятилетней давности разбирают студенты журфака на паре. Тем не менее девушка временно ушла из профессии, и это решение было обусловлено заботой о близких.

— Оно может быть и поможет, но какая будет цена? 

Возникает тема геройства, а потом думаешь: геройство — это, конечно, здорово, но без романтизации.

Безусловно, хотелось бы видеть многие вещи по-другому. Но я прекрасно понимаю, что у меня здесь родители, у меня здесь друзья. Сейчас, к сожалению, как идет: если на одного обратили внимание, то обращают внимание на всех. То есть я отвечаю уже не только за себя, — рассуждает Нечитайло. 

Несмотря на все сложности, люди все еще работают в медиа и остаются в журналистике. Чтобы противостоять всем негативным изменениям в профессии, нужна внутренняя опора и умение находить удовольствие в своем деле. Один из таких поддерживающих факторов — истории героев, которые удалось подвести в счастливому финалу, решению проблемы, с которой они обратились. 

Такой случай был и у Дмитрия Фоминцева во время работы в «Точке Ньюс»: история многодетной семьи из Красноуфимска, чья проблема с разваливающимся домом решилась после публикации.

— После того, как мы взяли комментарий у министра ЖКХ, эта проблема решилась быстро. Когда люди тебе звонят, благодарят, ты чувствуешь, что ты нужен обществу, нужен этим людям, — вспоминает Фоминцев.

У Татьяны есть похожий эпизод из работы на ТВ. Недавно они сняли репортаж о загрязненной реке в садовом товариществе. Съемочная команда приехала на место, сняла сюжет, после чего редакция отправила запросы чиновникам. После этого начались подвижки: из-за огласки местным властям пришлось обратить внимание на деревню, для исследования воды приехали специалисты. 

Маша писала фандрайзинговые тексты для «Фонда Ройзмана» и считает их самым классным и приятным опытом, который помогает поддерживать себя и не опускать руки, так как ты в конце концов можешь увидеть результаты своих стараний. 

— Мы ездили к героям, проводили по четыре-пять часов у них дома, чтобы окунуться в атмосферу. В таких текстах задача — подтолкнуть читателя к донату, но не сделать текст слезовыжимательным. Выходил текст, и сумма, которая была нужна героям, набиралась. Ты сразу получаешь обратную связь. 

Герои иногда приезжали потом в фонд и благодарили. Это ощущение, что ты помогаешь людям, — рассказывает Маша Неждельская.

Сейчас такую отдачу она получает в работе над телеграм-каналом про ментальное здоровье «Дофамин». За полтора года существования канала сформировалось теплое комьюнити, обратная связь от подписчиков придает ей ощущение нужности. 

Никто из героев не говорит об однозначном уходе из профессии, скорее о паузах, компромиссах и поиске себя. Их внутренняя опора складывается из разных вещей: классная команда и поддержка близких, азарт и, точное слово, неравнодушие и любовь к ремеслу.

Маша Неждельская считает опорой прямую связь с аудиторией и штатного психолога — редкую для медиа практику. К нему журналистка может обратиться как по рабочим вопросам, так и по личным. 

Дмитрий Фоминцев, потерявший собственное издание и вынужденный эмигрировать, о пройденном пути не жалеет, учит язык и рассматривает возможность возвращения в сферу.

— Оглядываясь назад, я считаю, что все было хорошо, но, видимо, пришло время уйти, — добавляет журналист. 

Татьяна при всей усталости от рутины продолжает находить удовольствие в самом процессе съемки и монтажа.

— Мне очень важно, чтобы монтаж был достаточно атмосферным. И когда монтируешь такие сюжеты, тебе в целом все равно, что тебе перепишут пару предложений. Основную мысль ты донес уже в кадрах и получил эмоцию на съемках, — говорит Татьяна. 

Главная опора Кати Нечитайло — многолетняя терапия, которая помогла ей пережить тяжелые депрессивные эпизоды после февраля 2022 года и весной 2024 года. Понимание, как работает психика, помогает ей не выгорать. Девушка особенно отмечает поддержку близких, без которой она не смогла бы «вовремя сориентироваться». На вопрос, что бы она сказала себе, начинающей в профессии шестнадцать лет назад, отвечает без раздумий:

— Кто ссыт, тот тонет. Не надо бояться. Бояться не надо ничего. Порой все равно возникают сомнения. В какой-то момент подсознание дает сбой, ты думаешь: «Ну это же бесполезно, это же никому не надо. Ну вот прочитает это одна баба Маша, тетя Клава, три сестры, дядя Ваня. Ну и что?» Потом ты думаешь: «Ну прочитает же баба Маша, тетя Клава, три сестры и дядя Ваня. Значит, это уже не зря!»