Художница Катя Червонных работает с городом так, как с ним долгое время не работал почти никто в Екатеринбурге: она по нему ходит. Не с экскурсией, не из точки А в точку Б, а по методу дрейфа — практике, придуманной французскими ситуационистами в 1960-е, когда ты выходишь на улицу без цели и маршрута и позволяешь городу вести тебя самому. Для многих художников это временный способ освоить новое место или эксперимент, для Кати же — константа.
Для старта нашего дрейфа мы встретились с Катей на улице Уральской, не потому что так было задумано, а потому что этот адрес выпал в рандомайзере. Работает это так: Катя вписывает нулевую координату Главпочтамта («это у нас центр мира в нулевой плоскости») и с помощью рандомайзера меняет последние пять цифр широты и долготы. Так находится случайная точка в любом районе Екатеринбурга. Дальше два часа пешком без определенного маршрута мы идем туда, где видим больше красного, потом туда, где есть детские площадки или просто туда, куда ведет нас наш фотограф.
Это и есть дрейф — художественный метод, с которым Катя работает уже несколько лет и который вырос из ее опыта градозащиты, случайно найденного опен-колла и одной лаборатории, куда ее взяли без портфолио и художественных работ.
За последние годы Катя провела десятки таких прогулок в одиночку, с художниками, со школьниками и с абсолютно незнакомыми людьми. Результатом дрейфов стали карты, ассамбляжи из найденных на улице предметов, коллажи из уличных объявлений и аудиоспектакль, записанный во дворе квартала, который местные называют Синей Ямой.
Мы поговорили с Катей про этот метод и практику, про путь из международных отношений в искусство и про то, что находишь, когда два часа подряд смотришь под ноги.
«Ты должен полностью откинуть рабочий мир и отдаться потоку»
— Идеальный дрейф — это когда ты от сна до сна полностью откидываешь рабочий мир, вообще свою жизнь, и отдаешься потоку. Это моя мечта. Пока так не получается, но вообще дрейф может быть любым по длине, — говорит Катя.
Ходить одному можно, но не рекомендуется. Ги Дебор, один из ситуационистов, советовал собираться группами по два-три человека, чтобы было с кем делиться впечатлениями, но чтобы группа не превращалась в толпу.
— Нас как раз трое, так что сегодня идеальный состав, — замечает художница, пересчитав нас.
Способов у дрейфа много. Можно идти за цветом, и сегодня, по предложению Кати, мы пойдем за красным.
— Красный — удобный цвет, за которым можно следовать, так как его довольно много в городской среде. Но это то, что мы обычно не замечаем, — говорит наша собеседница.
Мы сворачиваем с Уральской во дворы. Почти сразу становится понятно, что дрейф отличается от обычной прогулки.
— Разница стопроцентно есть. В дрейфе есть задания. Есть ситуация, в которую ты себя ставишь. Во время обычной прогулки ты себя ни в какую ситуацию не ставишь, не пытаешься уйти от привычного пути. А так это вообще фланерство — бесцельное праздное времяпрепровождение, — объясняет Катя.
Правда, у художницы к бесцельности иногда прилагается вполне практичная мотивация ходить больше 10 тысяч шагов в день.
— Ты ходишь, что-то фоткаешь и заодно соединяешь приятное с полезным: и не поработал, и мышцы накачал, — добавляет Катя Червонных.
Кроме поиска цветов, можно искать городские «глитчи» — странности, которые в обычном темпе жизни проскакивают мимо глаз, или необъяснимые детали. Например, дерево, проросшее сквозь старую шину, заброшенный киоск с тандыром, объявления, которые ободрали так, что на стене осталась странная геометрическая форма, заделанная цементом дверь.
Также можно привязать задание дрейфа к месту, так Катя делала со «Стенограффией», когда в микрорайоне ЖБИ участникам предлагали искать все, что связано с песком и бетоном. Можно бросить рандомную точку на карте и просто идти к ней. А иногда меняется ведущий: группа идет за тем, кого выбрали, потом роль передается следующему. Так, например, на середине нашей прогулки мы тоже меняем ведущего — дальше нас ведет фотограф Лена.
— Обычно я делаю коллективные дрейфы, где выступаю скорее режиссером процесса: даю людям задание, они делятся на группы и уходят в свой самостоятельный дрейф. Я не знаю, что они находят и в каких впечатлениях. Потом мы возвращаемся, и я прошу зафиксировать находки, например, в графике или картах. Суть же не в том, чтобы два часа ходить только за красным цветом. Суть в том, чтобы обращать внимание на город и его странности, — рассуждает Катя.
«Они потеряли свой функционал, но еще не стали мусором»
На перекрестке Катя вдруг останавливается и начинает собирать с асфальта пластиковые и железные обломки.
— Это моя новая задумка для арт-проекта. Когда происходит авария, остается много деталек, как бы свидетельств, — говорит художница.
Из таких находок она делает ассамбляжи , это тоже способ фиксации дрейфа.
— Для меня эти вещи находятся в каком-то лиминальном состоянии, в лимбе. Они потеряли свой функционал, но еще не стали мусором. Застряли где-то на дороге между двумя точками своего существования. А еще это не добравшиеся до свалки вещи, скорее артефакты. Причем конкретно эти привязаны к чему-то тяжелому — к аварии. У нас есть целые перекрестки, которые с авариями связаны, — рассказывает Катя Червонных.
Неосуществленный проект как раз об этом: перемещаться по таким локациям и собирать оттуда обломки.
— Дрейф ведь к чему приводит? Он фокусирует твое внимание на каких-то вещах. А дальше ты уже думаешь, как с этим художественно обращаться. Как рассказать о своей находке, — добавляет художница.
Специально для ассамбляжей Катя не покупает ничего, кроме пластиковой подложки-основы. Иногда она покупает материал, на котором уже висит «ассамбляж»: цепи или тонкий строительный шланг. Все остальное собирается на улице.
«Мне очень важно работать с людьми»
Самые любимые проекты Кати Червонных те, где искусство соучастия раскрывается по максимуму и где она ничего не придумывает заранее.
— Я просто прихожу к людям и провожу с ними сессию соучаствующего проектирования, то есть творческим методом управления проектами выясняю, что им хочется больше всего самим сделать. Самое главное, что они сами ответственны за результат. Не то что я такая: «Я босс. Исследуем детские площадки». А они может не хотят исследовать детские площадки. Они хотят исследовать граффити, потому что это подростки тринадцати лет, они вышли в город и увидели вокруг себя дофигища граффити и им сейчас интересно этим заняться, — рассуждает художница.
Таким образом у участников дрейфа просыпается новый интерес и неравнодушие к месту, где они живут. Катя уверена: когда человек сам что-то делает, вкладывает силы, то ему уже тяжело не касаться душой.
Работать с детьми и подростками она умеет давно: раньше Катя несколько лет была детским педагогом и учителем английского. По ее мнению, дети больше «заряжены» на поиск, исследование и собирание, хотя на самом деле не так важно, кем является участвующий в дрейфе и какого он возраста.
Для нее самое главное в процессе дрейфа — метаморфоза авторства.
— Мне в целом нравится, когда роль художника размывается. Роль авторства размывается. Моя цель — привлечь как можно больше людей к переживанию среды, к концентрации на окружающем мире. Что можно найти личного в общественном, — говорит Катя.
Желание заниматься коллективными практиками она формулирует как что-то, что определяет вообще все ее решения последних лет:
— Мне очень важно продолжать работать с людьми. Это моя цель.
Именно этим соображением Катя объясняет многое из того, чем осознанно занимается или не занимается или о чем предпочитает не говорить публично. Репутация и доступ к институциям, лабораториям и школам очень важны для нее, ведь ее главный инструмент — сами люди, с которыми можно дрейфовать.
«Я искала язык, на котором могу выразиться»
Художницей Катя стала поздно и, по ее словам, случайно. Она окончила бакалавриат и магистратуру международных отношений в УрФУ по направлению зарубежное регионоведение с фокусом на Германии. Писала дипломы про альтернативную энергетику в Германии и про решоринг — возвращение производства из развивающихся стран обратно в развитые. Ездила на «Модель ООН» по России и ЕС, занималась организацией моделей в студенческие годы.
После университета Катя несколько лет работала детским педагогом в частной школе английского языка, где «выращивали билингвов». Потом наступил ковид. Девушка поняла, что заниматься с маленькими детьми удаленно, через Zoom, невозможно. Тогда, подумав, Катя Червонных пришла к выводу, что на самом деле в дальнейшей жизни хотела заниматься не этим, и начала учиться на дизайнера, устроилась в рекламное агентство. Дальше начала заниматься иллюстрацией и ушла на фриланс.
Поворотным стал интенсив по иллюстрации в Британской высшей школе дизайна летом 2021 года. Занимались каждый день с десяти утра до десяти вечера: работали и с содержанием, и с формой в разных техниках — скульптура, живопись, графика.
— Мне очень понравилась сама среда, там так много мастерских. Я подумала: хочу продолжать заниматься печатью, надо найти что-то похожее в Екатеринбурге.
Логика подсказывала ей поступление на курс в УрГАХУ. Катя поступила на курс художественного мастерства на факультете дополнительного профессионального образования и отучилась год. Но довольно быстро стало понятно, что это совсем не Британка. Тогда на глаза ей попался опен-колл на Лабораторию молодого художника в Уральском филиале ГМИИ имени Пушкина.
— А у меня ни портфолио, ничего, никаких особо проектов. Я что-то там понаписала, особенно выделив свой опыт низовой активности. И меня никто не взял, кроме Игоря Поносова. У него самого бэкграунд связан с партизанингом, с причинением улучшений среде, с партиципаторными практиками, только он это все делал еще в 2010-е. Игорь на свою лабораторию отбирал отдельно, сам смотрел мотивационные письма. Можно сказать, благодаря ему все и началось. Это меня очень поддержало, — рассказывает Катя.
Именно Игорь Поносов познакомил ее с психогеографией и методом дрейфа.
До лаборатории Катя несколько лет была участницей низовой инициативы по сохранению усадьбы Рязанова.
— Мы писали исторические справки, проводили экскурсии, но это все равно затрагивало определенную аудиторию — градозащитное сообщество и тех людей, кто уже интересуется историей. Я поняла, что нет языка, на котором я могу привлечь внимание большего количества людей, — вспоминает Катя.
Так она и написала в мотивационном письме: что ищет язык, на котором сможет это выразить.
— И оказалось, что я искала именно художественный язык. Я не знала об этом. Это стало понятно уже в процессе, — рассуждает девушка.
Из этого поиска выросли «Объекты культурного безразличия» (2022) — серия табличек, мимикрирующих под официальные охранные знаки министерства по управлению государственным имуществом Свердловской области, которые Катя размещала на исторических зданиях под угрозой сноса. Таблички убрали в течение недели.
Совсем из градозащиты Катя не ушла: она до сих пор помогает команде хранителей усадьбы Рязанова. Художница считает, что теперь ее импульс просто трансформировался в другую форму.
«Издержки художественной работы»
Ближе к концу прогулки мы выходим к собственной работе Кати. Проект называется «1/6.mp3», Катя сделала его вместе с художником Степой Пантелеевым в рамках фестиваля уличного искусства «ЧÖ». Он посвящен барельефу, который когда-то хотели подарить городу к 275-летию, но так и не подарили. На трехсотлетие Екатеринбурга художники попытались снова привлечь к нему внимание.
Сам объект выглядит так, что мимо него можно пройти сто раз, не осознав, что это арт. Инсталляция состоит из садового дивана, бетонной скамейки. Кажется, будто они были здесь всегда. В бетонное основание скамейки инкрустировано битое стекло.
— Знаете, почему тут стекло и откуда оно? Мы собирали его на субботнике прямо здесь, потому что неофициальное название этого квартала — Синяя Яма. Угадаете почему? Бухают все, — шутит художница.
Рядом был QR-код, ведущий на аудиоспектакль, собранный из историй местных жителей, сейчас табличку куда-то убрали, но спектакль до сих пор доступен онлайн. Записывали его буквально с улицы.
— Мы устраивали прямо здесь чаепитие: ставили стол, чай, печенье и ловили проходящих. Люди сами подходили и спрашивали: «Вы от какого депутата?» Потому что у них есть привычка, что подачки случаются в определенный период. И тогда были какие-то выборы, — рассказывает Катя Червонных.
Ей и Степе было важно собрать как можно больше историй о месте, пусть даже анонимных, ведь именно они затем вошли в основу спектакля.
— И по секрету археолог, персонаж из получившегося аудиоспектакля, был собран по прототипу реального археолога, встреченного нами в один из дней чаепития, — добавляет Катя.
Один из собеседников, местный врач, согласился поговорить на диктофон в один из дней. Разговор прервали неожиданно.
Барельеф на Луначарского. Фото: телеграм-канал паблик-арт программы «ЧО»— Мы сидели говорили на детской площадке, рядом мужик с бутылкой пива сел — никто никому не мешал. Потом мы со Степой пошли есть в «Жизньмарт» неподалеку. Сидим, доедаем. И я вижу: едет машина ППС. Это было как в кино — они заезжают на парковку прямо перед окнами, заходят и говорят: «Пойдемте, пройдем», — вспоминает Катя.
Как выяснилось, кто-то из жильцов, чьи окна выходят во двор, пожаловался на «подозрительных личностей».
— На мужика с пивом при этом никто не жаловался, — добавляет наша собеседница.
По словам Кати, атмосфера была напряженной, а общение неприятным. Когда она поинтересовалась, как долго продлится проверка, один из полицейских ответил резко с угрозами увезти их в лес.
— Это заняло около часа, но казалось вечностью и было максимально неприятно, но это можно отнести к издержкам художественной работы, — пожимает плечами девушка.
«Почему люди грустят именно в этом месте? Или почему здесь так много радости?»
Про границы допустимого вмешательства в город у Кати позиция отчетливая, и на этом же строится ее метод.
— Мне нравится антивандальное внедрение в среду. Когда ты не приносишь что-то свое, а наоборот, — объясняет она.
Так был устроен проект с «Пространством Заря» на Эльмаше: художница с соавторами ходили по району и собирали со стен и остановок рекламные баннеры и нелегальные объявления, вырезали из них буквы и собирала коллажи, которые потом возвращались на улицу в виде больших рекламных баннеров и почти сливались с окружением.
— Это полезная для города практика. К тому же это создает меньше конфликта с жителями: ты буквально очищаешь среду от объявлений, сложно предъявить что-либо, — говорит Катя.
Именно поэтому ей не близки граффити и муралы. При этом интервенции вроде самодельной ветки-бивня для слона на детской площадке она считает совершенно нормальными (чуть раньше во дворе мы находили металлического слона-лазалку со сломанным бивнем и Катя подобрала в траве подходящую по форме ветку, вставив ее вместо бивня). Главное, чтобы все легко снималось и никому не мешало.
— Это же не агрессивное присвоение. Взял палку, закрепил ее на чем-то, что легко отклеить — это нормально. Или воздушный шарик прицепить. А вот залезть с баллончиком по стене уже перебор для меня. Могу конечно, но буду избегать этого до последнего, — добавляет художница.
Катя проводила дрейфы не только в Екатеринбурге, но и в Нижнем Новгороде, Тюмени, Сортавале, Красноярске (там уже самостоятельно, без группы), а также в Кушве и Реже, куда ее пригласили в рамках фестиваля от книжного «Другие измерения».
— Метод везде один и тот же, но результаты разные. В разных городах просто разный уровень артефактов. Дрейф — такая универсальная, но в то же время индивидуальная штука, что разница чувствуется лишь на уровне каждого конкретного человека и не вырастает в обобщенную массу. Я не ставила себе цели выделить различия между городам, наоборот, для меня важен опыт каждого человека или небольшой группы, если говорим про коллективный дрейф, — говорит Катя.
В других городах она использует инструмент, который позволяет увидеть эмоциональную картину места — психогеографическую карту. За ее основу берется пустая карта, на которой видны только крупные, значимые улицы. Постепенно посетители (если карта находится на выставке или другой мероприятии) наполняют ее стикерами, обозначающими эмоции — злость, грусть, радость, страх, отвращение.
— Карта города начинает обрастать эмоциональным слоем, где мы видим, например, скопления стикеров одного цвета. Тогда можно задуматься: а почему люди грустят именно в этом месте? Или почему здесь так много радости? Что там такого находится? — вопрошает художница.
Карта, объясняет Катя, не даст точного ответа и не укажет на конкретный предмет, но место концентрации способно дать контекст, а дальше можно распутывать этот клубок, приглашая горожан к обсуждению и дальнейшей работе.
Присваивать себе место, где ты живешь
Мы сворачиваем к очередному двору и находим там разнообразный «ЖЭК-арт» — лебеди из шин, композиции из бутылок и множества игрушек. Катя рассматривает это с явным удовольствием.
— Это то, что делают народные художники. Кто-то же выпил все это количество газировок, чтобы сделать композицию. Чаще всего это пожилой человек, возможно, с детьми или внуками, которые украшают территорию возле дома доступными им методами, — говорит она.
Сейчас, признается художница, она находится в стадии пересборки собственной практики.
— Много классного получилось сделать. И как будто настал период, когда надо подумать, куда еще можно двигаться. Это необязательно что-то новое — скорее, новое из старого. Но для этого сначала надо понять, что делать дальше. Все равно я хочу продолжать заниматься коллективными практиками. Наверное, это самый безопасный путь присвоения себе места, где ты живешь, — добавляет Катя Червонных.
It`s My City