Горе без ума

Если говорить по совести, когда вы последний раз открывали томик Гоголя, читали стихотворения Блока или, погрузившись в книгу, представляли себе события, происходящие в пьесах Островского? А ведь эти тексты называются классикой, потому что не устареют никогда. При помощи литературоведа, преподавателя УрФУ, главного редактора издательства «Сократ» Евгения Зашихина «It’s My City» постарается напомнить своим читателям, что книги, которые они последний раз читали в школе и университете, несут в себе массу современного. Сегодня Зашихин путешествует по тексту комедии «Горе от ума» с отсылками к Владимиру Путину, Михаилу Веллеру, Ксении Собчак, силовикам и «Газпрому».

В несчастливую пятницу 13 апреля с. г. на радио «Эхо Москвы» в рассуждениях г-на Веллера про голодовку астраханца Шеина вдруг возник фантом «чеховской вдовы, которая сама себя высекла» (здесь, вестимо, оговорка, но как точно она характеризует искрометность писательского словоизвержения).

А еще Михаил Иосифович вспоминал август 1999-го, как он увидел на фоне Ельцина «некрупного тихого блондина». «Такой маленький, тихий такой, похожий на миловидного Молчалина, делающего карьеру, из грибоедовского “Горе от ума”». В процитированном зацепил даже не наезд на вновь избранного – этим уже не удивить…

Показательна еще одна констатация, что именно названный персонаж комедии XIX века в нынешнем насквозь корпоративном российском государстве стал героем нашего времени. «Таких теперь тысячи стало…», — воспользуюсь словами Сергея Есенина исключительно по интонационному звучанию, а считать, конечно же, надо на миллионы.

Их, чья востребованная исполнительность и предсказуемость стала пропуском к «социальным лифтам», мечтает видеть в собственном офисе каждый менеджер. Данное наблюдение сделал недавно прозаик Сергей Шаргунов на страницах нашумевшего двухтомника «Литературная матрица», где сегодняшние литераторы позиционировали себя «на фоне» отечественной классики.

Правда, шаргуновское эссе в основном было посвящено фрондеру Чацкому как панку. Игорь Сухих, которого «внимательное чтение “Матрицы” заставило… изменить взгляд на современную литературу в худшую сторону», размышляет: «Я бы еще понял, если бы он [Шаргунов], вспомнив свое недавнее прошлое, обозвал Чацкого национал-большевиком» (Нева. 2011, №6). Известный литературовед, скорее всего, посчитал, что бывших нацболов, как и бывших чекистов, не существует в природе.

А про самого же Грибоедова у Шаргунова не без ноты зависти констатируется, что тот жил на полную катушку: «он с удовольствием искупался во всех общественных озерах – арестант, близкий друг заговорщиков, государственный чиновник, слуга Государю».

Короче говоря, автор бессмертной комедии, как и ее центральный образ, по-прежнему на слуху, афористично объясняя всем, не вписавшимся в сегодняшнее «вертикальное» статус-кво, природу их горя.

Как и в 1824-м, когда из Петербурга начался успешный трафик комедии по России, общее мнение в очередной раз подтверждает тезис: Чацкий умен уже хотя бы тем, что ему прислуживаться тошно. На репутацию теперь работает и накопленный «стаж» геройства — «Горе от ума» вечно на видном месте среди книжных полок. Благодаря этой выслуге лет не так бросается в глаза вопиющая немудрость Чацкого (инфантилизм, самомнение etc), о чем если и удается умолчать, то разве что в школьных сочинениях.

Короче говоря, автор бессмертной комедии, как и ее центральный образ, по-прежнему на слуху, афористично объясняя всем, не вписавшимся в сегодняшнее «вертикальное» статус-кво, природу их горя.

Безумное прекраснодушие Александра Андреевича в оценках особенно заметно на фоне прагматической мотивированности прочих персонажей, к которым он относится, «не уважая искренность их, негодуя на притворство». В кавычках — слова А.С. Грибоедова, которые он написал в январе 1825 года в письме умнейшему П.А. Катенину, где, указав на соотношение типажей в комедии («25 глупцов на одного здравомыслящего человека»), Александр Сергеевич сходным образом отозвался о «массовке» своих современников: «Черт ли мне в их мнении?»

По всей видимости уверенный, что российская непроходимая глупость – отсюда фирменные наши «дураки и дороги» — объясняется не только пустой головой (полоумием), но и пустым сердцем, автор пьесы трактует ум как качество не столько головное, рациональное, идущее от интеллекта, сколько как категорию нравственную, духовную, рождающуюся в сердце. Отсюда и беды Чацкого. В юбилейной заметке по случаю 220-летия А.С. Грибоедова (Известия. 2010. 14 янв.) Дмитрий Быков соответствующую выписку очень кстати привел, из Шопенгауэра: «Трагикомизм нашего положения в том, что мы добиваемся признания в глазах людей, чье мнение презираем». Попутно, правда, посетовав, что «с тех пор, как эту фразу процитировал Веллер (ей богу, нечаянный пример. – Е.З.), ее регулярно приписывают ему…»

Впрочем, про горе уму (первоначальный вариант заглавия) говорили уже в первом большом школьном тексте – фонвизинском «Недоросле».

Тамошняя Софья (о прочих – ниже) у своего дяди Стародума (это такое специальное консервативное имя, чтобы за либерала не приняли) интересуется: «Где ж ум, которым так величаются?» В ответ услышит: «Ум, коли он только что ум, самая безделица. С пребеглыми умами видим мы худых мужей, худых отцов, худых граждан. Прямую цену уму дает благонравие. Без него умный человек – чудовище». Подобной правотой, напоминающей диагнозы экспертов карательной медицины, вооружены все, кого раздражает маньякальное резонерство Чацкого. Тем паче что этот «светильник мудрости» в ранних редакциях был Чадским (от чад — угар, гарь), так что «умен, и ловок и остёр» был, скорее, именно в оценке горничной Лизы.

В принципе, Стародум как бы наперед отвечает на возможные вопросы по поводу Чацкого, давая «ключ» к постижению его характера. Не случайно, тот же Пушкин особого ума в Александре Андреиче не находил, фиксируя: «Первый признак умного человека — с первого взгляду знать, с кем имеешь дело и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подоб <ными>». Сходным образом высказывались и другие — от прозорливых Белинского и Аполлона Григорьва до неизменно внимательных к тексту Вайля и Гениса.

Последние, кстати, и уточнят в своем очерке «Чужое горе» крайне важный для понимания произведения тезис: конфликт героя с фамусовским обществом «прежде всего стилистический, языковой» (т.е. как у Андрея Синявского и у советской власти).

Теперь про Софий, мудрых (согласно значения имени) и не очень (по нашей ментальности), которых столь много в истории русской литературы: от Сони Мармеладовой и жены Льва Толстого до цветаевской Сонечки Голлидэй и героини букеровского романа Елены Чижовой «Время женщин». Не говоря уже про Прекрасных Дам Серебряного века, становившихся еще и символами Всемудрости…

Софья Павловна, дочка Фамусова занимает среди них собственное, хотя и сугубо функциональное место. Только вот определенным его не назовешь: Пушкин видел в ней (в довольно часто цитируемом письме к А.А. Бестужеву) не то блядь, не то московскую кузину.

Насчет второго всё ясно: их выводками возили по тусовкам Первопрестольной в поисках женихов (не зря же в фаворе даже всего лишь полковник Скалозуб, пусть и «денежный мешок»).

Пушкин видел в ней (в довольно часто цитируемом письме к А.А. Бестужеву) не то блядь, не то московскую кузину.

К тому же подсказкой нам будет уже сам перечень действующих лиц, где на светский корпоратив приезжают князь и княгиня Тугоуховские, аж сразу с шестью дочерьми. Родители оттого и Тугоуховские, чтобы не слышать, что за жеребятину и борзости под видом острот будут нести на невинные ушки княжон записные франты или злые остряки типа Чацкого («Не человек! змея!»). Не случайна в этом смысле и фамилия силовика: по-пацански скалить зубы над плоской шуткой легко было научиться за годы службы с каким-нибудь очередным поручиком Ржевским. Хотя есть ведь и сугубо армейский тип остроумия – на уровне «Упал – отжался!» — с ним у полковника всё в порядке: «Я князь-Григорию и вам / Фельдфебеля в Вольтеры дам, / Он в три шеренги вас построит, / А пикнете, так мигом успокоит» (про либеральный клуб).

Насчет первого тоже особых проблем нет: с блядьми всегда проще. Об этом уже писалось: «Скандальная двусмысленность сюжетных ситуаций “Горя от ума” порицалась современниками… актрисы отказывались играть Софью, считая роль непристойною» — сообщает в Интернете Михаил Осокин (15 июля 2011), итожа: «Софья, конечно, блядь (это у нее наследственное, Фамусов о ее матери говорит: “…чуть врозь… – уж где-нибудь с мужчиной”), но… скорее всего, девственница. В сцене ночного свидания из ее спальни “слышно фортепьяно с флейтою, которые потом умолкают”. “Игра на флейте” – эвфемизм fellatio… а “игра на фортепиано” в таком случае – …какая-то мануальная стимуляция без пенетрации».

Именно Софья придает драйв сюжету, ведь расклады в системе персонажей меняются: и когда как вздорный претендент на руку невесты достал даму сердца, и когда немногословный, что был по сердцу, станет non-grata. В упоминавшемся письме Катенину, Грибоедов передаст новую интртгу буквально шифром, словно бы вспомнив о своей дипломатическо-шпионской ипостаси: «Ферзь тоже разочарована насчет своего Сахара Медовича» (в смысле: Софья переменила мнение о Молчалине). Знаковой будет и финальная путаница с «застуканным» на чужом свидании Чацким, что рифмуется с запутанными непонятками первого действия, когда Лизу, Фамусова, Софью и Молчалина «Бог не в пору вместе свел».

Однако мне показалось знаковым еще и совсем другое.

Вернемся к исходному веллеровскому пассажу про Молчалина. Само двусмысленное «карьеру из» сфокусировало внимание на такой вот детали нашей сегодняшней жизни: литперсонажи буквально «лезут» со страниц книг в реальный мир, делаясь настоящими человеками…

Игра на флейте” – эвфемизм fellatio… а “игра на фортепиано” в таком случае – …какая-то мануальная стимуляция без пенетрации

При том, что у сегодняшнего во многом сплошь «комппьютерного» человечества восприятие художественной литературы все больше напоминает былое участие отдельных индивидов в создании фольклора. Блогосфера или социальные сети – теперь актуальная вариация коллективного разума, а собственные копипейстовые «нарезки» из Интернета – всего лишь удобная практика составления своих мыслей — был бы информационный повод.

Мы теперь и не читая собственно литературных текстов, «егэшно» знакомы не только с общим содержанием программных для школы, но и широко транслируем «образ текста» дальше, с его помощью откликаясь на те или иные интеллектуальные вызовы.

На такие, как образовательные реформы неутомимого г-на Фурсенко. Или на прожекты его брата – после очередного болельщицкого страдания у телевизора, где зарывшиеся в грязь мартовских стадионов футболисты воплощали в жизнь очередные инициативы… Чего стоит, скажем, его последняя инициатива с предоставлением нашим клубам права на седьмого легионера из числа игроков неких десяти лучших сборных мира (это при том, что рейтинг ФИФА регулярно обновляется)? Даже вроде как неполитизированный «Спорт-Экспресс» написал, что эта идея «выглядит безумием» (25.04.2012)…

Именно в таких случаях можно тут же обратиться к классике. И извлечь «из ресурса» массу цитат по случаю. В частности, и тех, что подтверждают, что у озерного племени чиновников, полагающих, что коль им довелось когда-то взгромоздиться на бордюрный камень типа поребрик, то теперь «всё, что я говорю, — в граните отливается» (См.: Lenta.ru 2009. 25 дек.), есть известные проблемы самоидентификации.

Да и про саму особую ментальность умышленного первым российским императором города можно многое что найти: от укоризненного «Вот он, Петербург-то твой!» из раннего рассказа Леонида Андреева «Молчание» до горестного ахматовского «Когда Приневская столица, /Забыв величие свое, Как опьянелая блудница, / Не знала, кто берет ее»…

Или еще оттенок, навскидку, из финального явления «Ревизора» — неизменно шоковое из уст жандарма (у Гоголя даже ремарка есть: «Произнесенные слова поражают, как громом всех»): «Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе» (Кстати, не из «Ревизора» ли берет свое начало уважительнейшее «сосуля» в известных выступлениях г-жи Матвеенко в бытность ее питерским губернатором? Там в пьесе в последнем монологе Городничего есть про собственную роковую ошибку – «Сосульку… принял за важного человека!»).

Кстати, не из «Ревизора» ли берет свое начало уважительнейшее «сосуля» в известных выступлениях г-жи Матвеенко в бытность ее питерским губернатором?

А вот протестный крик замученного судейскими несчастного отца Муромского из «Дела» А.В. Сухово-Кобылина: «Я ведь не петербургская кукла, я вашей чиновничьей дрессировки не знаю». И комментировать не надо, разве что выписать опять же из Грибоедова: «Где, укажите нам, отечества отцы, /Которых мы должны принять за образцы? /Не эти ли, грабительством богаты, /Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве…»

Можно для пущей пикантности вспомнить еще и блоковские стихи про болотных чертеняток, где заимствованные в шекспировском «Макбете» — «газпромовские» (т.е. углеводородные) — пузыри земли плоть от плоти питерской нежити, охтенской немочи вод, и прочитать с грустью: «Зачумленный сон воды, / Ржавчина волны… /Мы – забытые следы /Чьей-то глубины…»

Уверен, что и другие сегодняшние читатели пьесы в «привезенном» с берегов Невы непременно находят что-нибудь более для последнего времени злободневное, типа: «При мне служАщие чужие очень редки…» И цитаты эти — отнюдь не для обличения Фамусова и его «команды».

И еще пьеса по-прежнему остается своеобразной вехой, отделяя «московское», где, словами Есенина, «золотая дремотная Азия / Опочила на куполах», от западного, от завезенного «из Европ» через Санкт-Петербург: Чацкий ведь где-то там понял, что так жить нельзя…

…Там ведь, в тексте Грибоедова, в словах «примчавшегося из Европы» Чацкого есть одна логистическая тонкость: он приехал именно из Приневской столицы. «Я сорок пять часов, глаз мигом не прищуря, /Верст больше седьмисот пронесся…» – как раз около 700 км и составляла дорога из Сан-Петербурга до Москвы (у Радищева сама ставшая литературным сюжетом), строительство которой было затеяно в 1720 году и завершенное через 26 лет, уже после смерти Петра I. И первоначальный респект Скалозуба Чацкому, по его мнению наехавшему на питерских (насчет «предубеждения Москвы») – тоже про это…

Так что прав был Леонид Радзиховский, в свое время в статье «Классика как зеркало современности» прокомментировав текущий политический сюжет: «Чтобы понять… причины «чистой» победы «тотально-единой России», читайте «Горе от ума» («Версия». 26 янв.—1февр. 2004. С. 3). И далее: «Молчалин-то для русской Софьи (т.е. избирательницы.—Е.З.) — СВОЙ. А свой он, в отличие от нахала Чацкого, в главном: ведь надобно ж зависеть от других!»

«Чтобы понять… причины «чистой» победы «тотально-единой России», читайте «Горе от ума»

…Причина подобной «живучести» классической пьесы, конечно же, в отточенной внятности грибоедовского слога. «О стихах я не говорю: половина — должны войти в пословицу», — так предугадал другой Александр Сергеевич, Пушкин, а уж он-то знал цену подобной качественной работе, ведь в этом же письме от января 1825 года (А.А. Бестужеву), он скажет о собственной поэме «Цыганы»: «…принужден ее напечатать, пока не растаскают ее по клочкам(подчеркнуто мною.—Е.З.)».

К тому же, и сам Грибоедов, автор массы афоризмов и «крылатых» выражений (уже первое, из уст служанки Лизы — «Минуй нас пуще всех печалей /И барский гнев, и барская любовь» — запоминается на всю жизнь, а таких фраз в пьесе – десятки), в свою очередь, совсем как наш современник, был подсажен на книжную культуру и обильно цитировал. Оттого слова Чацкого про «дым Отечества», что «нам сладок и приятен», в 7-м явлении 1-го действия пьесы имеют попросту всемирную предысторию, уходящую корнями к «Одисеее» Гомера и «Понтийским посланиям» Публия Овидия Назона, а не только к заимствованиям строки у старшего современника Гаврилы Романовича Державина – из его «Арфы» 1798 года.

Во-вторых, унылый прагматизм нынешних возрастных генераций выпускников/абитуриентов, помноженный на «угадайка»-тренинг к ЕГЭ, делает текст комедии настоящей цитатной кладезью на будущее. Правда, старшеклассники, начав делать предэкзаменационные выписки из отечественной классики, автоматически попадают в силовое поле столь высокого напряжения, что нередко уходят «в материал» с головой. И без конспектов уже явно тонут…

Как это случилось, скажем, с блистательной питерской Ксенией Собчак, когда она в «Энциклопедии лоха» (Астрель, АСТ, 2010) вспомнила пьесу Грибоедова, обличая «обывателей», которые украшают свой быт книгами под интерьер: «Существуют даже дизайнеры, умело расставляющие книги в кажущемся беспорядке, под разными углами, будто их кто-то читает. Я видела такое по телевизору, в доме одной уважаемой дамы. Дом этот показали дважды с интервалом в несколько месяцев, но углы между книгами нисколько не изменились. Достойное продолжение традиций классики: если помните, еще в «Горе от ума» фигурировала книга, всегда заложенная на 17 странице».

Надо ли сейчас напоминать, что книга уже два года лежащая с закладкой на 14-й странице перекочевала в данный обличительный контекст из 2-й главы первого тома «Мертвых душ», где Н.В. Гоголь описывал кабинет Манилова?

Ну и, разумеется, каждое новое поколение все равно вычитывает в любом каноническом тексте свои, новые смыслы. И всякая новая российская возрастная генерация испытывает собственный «мильон терзаний» от невозможности в жестких рамках текущего момента жить в ладу с умом.