Люди города: Ярослава Пулинович об «изюме жизни»

В 2009 году Ярослава Пулинович окончила Екатеринбургский государственный театральный институт, отделение драматургии Николая Коляды. Ее пьесы публиковались в разных литературных журналах, в том числе и в «Урале», спектакли по ее произведениям в Екатеринбурге можно увидеть в «Коляда-театре» (моноспектакль «Наташина мечта») и в Театре драмы (драма «Жанна»). В свои 26 лет Ярослава – неоднократный лауреат различных театральных премий, автор киносценариев, актриса, снявшаяся в фильме Алексея Федорченко «Небесные жены луговых мари».

Автор It’s My City Анна Нови встретилась с Ярославой Пулинович и поговорила о том, каково это – существовать в русской литературной традиции, о «сериальном» взгляде на жизнь и необходимости всегда держать ум и сердце открытыми.

Во всех ваших текстах присутствует определенное видение жизни. Есть вещи, которые вас определяют?

Я не могу сказать, что я сильно религиозный человек или зациклена на какой-то философской концепции, нет. Но жизнь меняется, и я меняюсь. Мне нравится наблюдать за ней, изучать. Интересно ее додумывать. В любом случае пьеса – это всегда «изюм» жизни, а не она сама. За это мы и ценим искусство.

Интересно, что вы выбрали такое словосочетание – «изюм жизни». Это должно быть что-то сладкое. Dolce vita. Но то, о чем вы пишете – это периферия, маргинальность. Жизненные линии героев как-то не сводятся к счастью.

Мы все равно существуем в некой традиции русской литературы, как бы мы этого ни отрицали. В целом, русское мировоззрение очень трагично. Наверное, в стране с такой историей не может быть иначе. Если вы возьмете любого русского писателя, кроме Пушкина, наверное, у всех присутствовал меланхолический, даже несколько пессимистический взгляд на вещи. Эту традицию ты, можно сказать, с рождения в себя впитываешь. Американская литература строится совершенно по-другому. Но я не считаю себя драматургом беспросветности.

Есть сейчас какая-то откормленность сериалами, и это формирует сознание большинства людей. Мы привыкли, что все должно заканчиваться свадьбой и слезами счастья. Мы этим сыты, и поэтому нам кажется, что вот он – позитивный взгляд на жизнь. Вспомните «Преступление и наказание» или «Войну и мир». Они заканчиваются хэппи-эндом? Нет. Они заканчиваются трагически? Тоже нет. В этом и есть правда.

Чаще всего люди приходят в театр развлекаться. И говорят потом: «Зачем вы нам показываете эту чернуху, мы ее и так каждый день на улицах видим». В том-то и дело: они видят, но не сталкиваются, не начинают с этим взаимодействовать. Такое соприкосновение происходит только в театре – театре мыслей, театре переживаний, чувств. Я бы не сказала, что так много пьес про наркоманов и бомжей. Но если зрителю рассказывают историю бродяги со сцены, он воспринимает ее совершенно иначе. Театр создан для того, чтобы рассказать человеку то, что его как-то изменит.

Однажды слышала диалог двух дам в университетской библиотеке: «Посмотрела Сигарева «Жить», почитала его. Но так и не понимаю, почему весь мир у него в такой глубокой тьме? Такой парень молодой…». – «Может, он ведет нас к катарсису? Опускает на такое глубокое дно, чтобы затем взлететь до небес», – отвечает ей собеседница. – «Да, наверное, так. Но я все равно не понимаю».

Мы же не обсуждаем, почему мир Ларса фон Триера такой. Он тоже довольно мрачный. Почему мир Достоевского был такой? Это мир Васи Сигарева: он и черен, и светел одновременно. И что мне нравится в его пьесах – в них всегда есть любовь. Сложно такие вещи без любви описывать. Если она внутри, то все оправдано.

Зритель не хочет переживать, он любит безопасную эмоцию – «поп-корн». Ты вроде бы испугался, но знаешь, что это просто ужастик. Ты посмеялся, но не над собой. Ты пожалел, но красивых и состоятельных людей – и это все не по-настоящему. Нужно плакать. Но кто-то к такому готов, а кто-то не готов.

В 1950-х в Германии провели очень интересный эксперимент. На протяжении пятидесяти лет посетителей театра просили заполнять специально составленные анкеты. И выяснилось, что люди, которые в театр приходят чаще, отличаются от тех, кто там не бывает или ходит, но очень редко, только одним – они более милосердны. Они быстрее включаются в чужую беду. Сопереживание – это то, что дает театр. Хотя есть и качественный развлекательный театр: Рэй Куни, водевили. И все вместе может прекрасно уживаться под крышей одного театра и даже в репертуаре одного актера.

У вас есть опыт работы и киноактрисой. Как вам это амплуа?

Мне понравилось сниматься. Это был фильм «Небесные жены луговых мари». Мы ездили в марийскую деревню. Это было скорее увлекательным приключением, нежели серьезным опытом, но все равно важным для понимания, что такое кино изнутри процесса. Это дает представление об актерской и режиссерской природе. Как-то я сама спектакль поставила и тоже больше для того, чтобы понять, как это.

Очень многие критикуют русский кинематограф за то, что он сам на себе замкнут – на совершенно определенном зрителе. С театром такого не происходит. У кинематографа другая жизнь. У хорошего и сильного российского кино она какая-то крайне замкнутая.

Конечно, Тарковского могут показать по Первому каналу. Но его все равно никто не станет смотреть. Потому что уровень восприятия нужен иной. До Тарковского нужно дорасти.

Моя сестра – саксофонистка, 10 лет училась на музыканта. Она постоянно в окружении классической музыки. И как-то я спрашиваю ее: «Кать, а как ты это слушаешь?». Потому что я не могу слушать все и сразу. Мне нравится Моцарт, Чайковский, но Шнитке, Шостаковича, например, очень сложно слушать. Она мне ответила, что это вопрос натренированности уха. Все время необходимо включаться умом и сердцем. С поп-музыкой такого не происходит – нет этой необходимости. Поэтому, чтобы посмотреть Тарковского, нужен натренированный «аппарат». Но ведь есть фильм Анны Меликян «Русалка» – доброе, народное кино. Мне очень нравится Борис Хлебников: он заставляет думать, но истории-то все понятные. У Тарковского истории сложные. Но такой фильм – это большой повод для размышлений. А готов или не готов человек самовольно идти на эти размышления – вопрос об уровне открытости искусству. Открытости миру.

Вы, получается, и вовсе профессией выбрали открытость миру?

Когда работаешь с этим, ты всегда связан с очень мощной психологической субстанцией. В силу как раз того, что я по профессии драматург, мне постоянно приходится включать этот некий «аппарат». С одной стороны, это ремесло. Но все равно любую инсценировку переживаешь. Нельзя писать сцену, в которой женщина, например, отдается мужчине за деньги, и хоть на момент не представить, что она чувствует в этот момент. Но это не значит, что ты постоянно рыдаешь и рвешь на себе волосы. Хотя приоткрывать эмоциональную сферу приходится.

Создается впечатление, что драматургия – большой труд. Это противоречит представлению о людях, занимающихся искусством. Кажется, это всегда работа по внутреннему щелчку.

У меня много заказов, я этим живу и зарабатываю себе на хлеб. Уже около шести лет, так или иначе, работаю с театральным текстом. Бывает, что и по щелчку пишешь, но когда есть дедлайн, каждый день приходишь, садишься и работаешь.

Такая работа не убивает чувство свободного полета у художника?

Мне нравится писать инсценировки. Но, так сложилось, я никогда не работаю с сериалами. Постоянное соприкосновением с классикой расширяет кругозор и дает более полное понимание жизни: пишешь про героев XIX века и немного больше разбираешься в сущности современного человека. Я свою работу люблю. На самом деле я очень ленивый человек. Но не будет текста – не будет денег. Я даже рада, что мне приходится много работать, это дисциплинирует.

А вообще, выбирая между театром и кино, что ближе?

Театр. Он для меня понятнее, я люблю его больше. Там люди роднее и ближе мне по духу. Это абсолютное придуривание, из которого в итоге может выйти что-то серьезное. Именно за такое ребячество, за духовное единение мне нравится театр. И ни один спектакль не звучит одинаково. Это абсолютно живой процесс. Он как человек: рождается, растет, развивается, стареет. А кино – это как-то изначально все очень серьезно и дорого.

Кстати, как получилось, что вы пришли к драматургии?

Это так странно сложилось. Я хотела поступать на режиссуру в Питер. Но приехав туда, поняла, что забыла документы дома, и не смогла их сдать. Еще вел прием Театральный институт на специальности «теле/радиоведущий» и «драматургия». Отчасти это воля случая. И она сыграла решающую роль в моей жизни. Сейчас, разбирая детские завалы тетрадей, нахожу очень много сценок, сериалов, пьес каких-то, которые сама сочиняла. Мне очень нравилось что-то придумывать. В общем, я думаю: в каком-то смысле все было предопределено.

Фотография Тимофея Балдина