В Екатеринбурге появится музей художника Миши Брусиловского. В преддверии этого события IMC публикует главу из мемуаров уральского писателя Андрея Матвеева, посвященную его знакомству с художником.
У меня был друг, звали его Сергеем, и был он поэт.
Без дураков поэт, может, из самых лучших, которых я когда-либо читал и знал. Его давно уже нет, он погиб в 1978 году, но история эта не про него, а про великого художника Мишу Брусиловского.
Именно что Мишу, такое у него официальное имя. А если к нему обращаться по имени-отчеству, то получается Миша Шаевич.
Вообще-то Мишу я знаю со своих лет так одиннадцати – нас познакомила матушка, которая с ним дружила, как и еще с одним замечательным художником – Виталием Воловичем. Чтобы не быть голословным, приведу слова Хуана Фернандеса, главного хранителя музея Прадо в Мадриде. Датированы они 1996 годом.
«Родился в г. Киеве в 1931 году. После окончания курса живописи в Киевской духовной академии поступил в Ленинградскую академию живописи, ваяния и зодчества, которую и закончил в 1958 г. Отправляется на Урал, в Свердловск, где вместе с Г. Мосиным за несколько лет создает ряд выдающихся произведений монументального и живописного искусства. Живет в Екатеринбурге.
После серьезных противоречий с руководством страны на идеологической почве обращается к библейской тематике в своих живописных работах. Выставки его работ происходили в Москве, Петербурге, Осло, Хельсинки, Берлине, Париже, Нью-Йорке, Буэнос-Айресе, Маниле, Гаити, Санта-Фе, Канберре, Певеке, Уэлене, Токио, Лос-Анжелесе и других городах мира. Живопись Михаила Брусиловского из России представляется мне одним из самых ярких явлений в России XX века, отнюдь не обделенных гениальностями в этой сфере человеческого духа за проходящее столетие. Продолжая великую традицию фигуративного искусства России И. Репина, М. Врубеля, Брусиловский явил родине и миру невиданный каскад трансформаций формы и крика цвета, что смело ставит его в ряд с такими явлениями нашего времени, как П. Пикассо, X. Миро, А. Матисс».
Правда, хранитель музея Прадо ошибся в написании Мишиного имени, но что взять с обитателя Мадрида? А про гениальность М. Ш. я знал еще с самого начала семидесятых, как только хоть что-то начал чувствовать и понимать в живописи. Когда же нас свела моя мать, то для меня это был просто классный дядька, на котором можно было даже проехаться верхом и который так забавно рассказывал про какого-то Мао Цзе Дуна, судя по всему, китайца и очень уже старого пня, переплывшего не так давно неведомую мне реку под названием Янцзы.*
Рассказал же это Миша после того, как честно греб около часа на лодке, пересекая озеро Песчаное, что не так далеко от города Сврдл, я же плыл рядом с лодкой в маске, трубке и ластах, а великий художник с маменькой меня страховали. Чтобы не потонул! Вот я и не потонул, а в начале семидесятых уже начал догадываться, что Миша – гений. На самом деле, без всяких там экивоков.
И рассказал об этом своему другу Сергею, который мало того что писал классные стихи, так еще и собирал альбомы разных художников, хорошие альбомы хороших художников, если, конечно, удавалось их достать.
Homo sapiens
А вскоре мы пошли смотреть на картину, написанную Мишей в 1974 году. Называлась она Homo sapiens, и был это тот самый нашумевший холст, что хранится нынче в Париже, в галерее таинственно пропавшего в самом конце восьмидесятых в городе Москве Гарика Басмаджяна, но тогда никто из нас, и даже сам Брусиловский, еще даже не думал, что может произойти такое.
Главное было в ином – мы на эту выставку пришли.
Дальше все было, как и положено – мы ходили по залу и смотрели разные картины и картинки.
Кисти Брусиловского была лишь одна, та самая Homo sapiens, хотя, может, правильней написать – тот самый?
Тот самый Homo sapiens стоял в центре зала. Сейчас мне уже сложно объяснить даже самому себе, отчего тогда все посходили с ума. И любители живописи, и функционеры.
Хотя с функционерами все ясно – эти, по определению, во все времена козлы, так что нормальный великий художник Миша Шаевич Брусиловский не мог вызывать в них ничего, кроме жуткого раздражения и какой-то классовой неприязни. А вот что касается т. н. «любителей живописи», к которым, по тем временам, с какой-то нескрываемой наглостью я относил и себя?
Ну, картинка.
Масло, холст.
Размеры 151х172.
В самом центре – «неандерталец» с «неандерталихой», тут же ящер и тигр саблезубый. И много чего еще – пересказывать живопись намного бредовее, чем пытаться это проделать, к примеру, с музыкой. Тут на эмоциях не выедешь, а говорить искусствоведческим языком о «перспективе, глубине фона, удивительной гамме» и т. п. просто неприлично.
Настоящая живопись требует или молчания, или наоборот – эмоционально окрашенных восклицаний типа:
«Ну да как это все круто просто тащусь старик от твоей гениальности!»
«Городок чекистов»
Мы выпали в осадок от гениальности Миши Шаевича, который в тот день на выставке отсутствовал, и я с какой-то дикарской радостью подумал, что вот нет у меня сегодня возможности познакомить с ним Сергея, а значит, и не придется мне делиться этим знакомством, которым я был тогда так горд. Хотя с еще большим пиететом отношусь к нашему общению с М. Ш. и сейчас.
После чего вышли из зала и пошли куда-то пить кислое, весеннее вино. И говорили о живописи Брусиловского, я, как бывалый завсегдатай его мастерской, предавался высокопарным пересказам/описаниям хранящихся там картин, а Сергей слушал. И тоже мне что-то говорил.
А ночью мне вдруг приснился очень странный сон.
Большой, страниц так на пятьсот, альбом Брусиловского. Цветной, вроде тех шикарных изданий, которые Сергей покупал на книжной «туче».
Только, в отличие от всяких там «Галереи Питти» и «Музеев Ватикана», купить подобное издание с репродукциями художника из города Сврлдл было примерно тем же самым, что приобрести альбомы Магритта или Дали.
Нереально, именно что – сон!
В котором я сидел в уютном и очень удобном кресле, за большим, длинным, черным столом, и при свете небывало яркой настольной лампы бережно перелистывал плотные, тяжелые, чуть лоснящиеся страницы, наполненные смачной, непривычной, бередящей душу живописью.
Там было что-то, что я уже видел у Миши в мастерской. А было то, чего никто и никогда не видел, зато мне вот удалось, и я был счастлив, о, как я был счастлив в том далеком, почти что забытом сне!
Утром я первым делом позвонил Сергею, рассказать ему про то, что мне привиделось ночью.
– Подожди, – перебил он меня, – тут мне знаешь что приснилось...
Он сделал паузу, а потом как бы на одном дыхании выпалил:
– Альбом Брусиловского!
И мне почему-то отчаянно захотелось заплакать.
«Игра в мяч»
Но у этой истории есть и совершенно мистический конец.
Осень 2003 года я, совершая очередной променад по книжным магазинам, внезапно наткнулся в одном на большой, увесистый том. Стоил он около 250 долларов, хотя лучше вот так:
ПРИМЕРНО $ 250.
На суперобложке же, на красной плашечке, крупными белыми буквами было набрано:
МИША БРУСИЛОВСКИЙ,
чуть повыше, буковками уже черненькими и помельче
«Мир художника».
Я знал, что это издание готовилось, спонсировал его (как сейчас принято говорить) один мой знакомый, умудрившийся собрать и большую коллекцию Мишиных работ, за что Бог явно воздаст ему, когда придет для этого время, но чтобы купить это издание себе – о таком не могло быть и речи.
Но неделю или две спустя я вдруг встретил Мишу Шаевича и сказал:
– Да, я тут альбом ваш видел!
– Угу! – ответил М. Ш.
– Дорогой какой!
– Да! – сказал Миша.
– Я себе такой никогда не смогу купить!
– Я тебе подарю! – о чем-то подумав, сказал великий художник и добавил: – Напомни мне свой телефон, я тебе позвоню и подарю!
Я напомнил ему свой телефон, но Миша все никак не звонил, да я и знал, что он навряд ли мне позвонит – человек уже пожилой и занятой, до меня ли ему?
Тут подошел день рождения дочери, и я поехал в город за какими-то покупками. И встретил вдруг Брусиловского.
Случайно.
Действительно – абсолютно случайно!
Мы разговаривали об осени, об издателях и авторских правах, о том, что у моей дочери сегодня день рождения, и тут я вдруг сказал:
– А вы мне подарок обещали!
– Он дома! – ответил Миша.
– Я могу с вами сходить! – совсем уж нагло выпалил я, и тогда вдруг М. Ш. сказал:
– Пошли!
«Похищение Еворпы»
Когда же я вернулся домой, то пошел к себе в кабинет, сел в уютное и очень удобное кресло, положив на большой, длинный, черный стол толстющий альбом Миши Брусиловского, в пятьсот с чем-то страниц, ну, если и не совсем такой, что приснился мне лет тридцать назад, то почти такой и даже -лучше, намного лучше!
И мне вдруг отчаянно захотелось позвонить на тот свет Сергею и сказать, что наши с ним сны сбылись.
Как его, так и мой.
Все, как положено – альбом издан на двух языках, множество картин напечатано с фрагментами.
Будто «Галерея Питти» или «Музеи Ватикана».
Только вот нужного телефонного номера у меня в записной книжке не обнаружилось.
Будем считать – пока.
* Мать познакомила меня с Мишей Шаевичем то ли в последние дни июля, то ли в самом начале августа 1966 года, Мао переплыл Яянзцы в возрасте семидесяти лет 25 июля того же 1966 года. Так же в этот день Брайан Джонс в последний раз выступил с Rolling Stones, а Эрик Клэптон сыграл на гитаре песню Джорджа Харрисона While My Guitar Gently Weeps, хотя этому я почему-то не верю: скорее всего, сие произошло двумя годами позже. А может – и нет.
Нам нужна ваша помощь! It’s My City работает благодаря донатам читателей. Оформить регулярное или разовое пожертвование можно через сервис Friendly по этой ссылке. Это законно и безопасно.