Критик Константин Мильчин, известный своими обозрениями для журнала «Русский репортер», рассказал екатеринбуржцам об основных тенденциях и грехах современной русской литературы. Курс современного профессионального читателя (так о себе заявил Мильчин) состоялся по приглашению книжного магазина «Пиотровский» в стенах Ельцин Центра. Из шестичасовой лекции, растянутой на три дня, IMC публикует самое важное – коротко о том, какое место в разговоре о литературе играет Крым и какие книги о войне сейчас нужны.
Я буду рассказывать о том, что вызывает у некоторых библиотекарей реакцию нечеловеческого гнева. Одна из главных проблем русской литературы – то, что она является одной из самых молодых великих культур. Максимум, куда наша литература может заглянуть в поиске каких-то сюжетов, устойчивых выражений и героев – это до Пушкина и немного дальше: там будет Фонвизин, но никто уже не сможет рассказать ни про Антиоха Кантемира, ни про Хераскова, ни про Лажечникова. «Повесть временных лет» или «Слово о полку Игореве» содержатся в нашем культурном коде, но по чуть-чуть: они не оставляют в нем заметного следа так, как схожие по времени произведения в английской литературной традиции, например, «Кентерберийские рассказы». Это связано с особой историей нашей страны: в петровское время было отторгнуто фактически все, созданное до этого.
Американская литература моложе нашей, но из-за единого языка с Англией они могут забрать себе всю английскую культуру – и Шекспира, и Чосера, а там дотянуться и до античности.
Крым – наш единственный шанс прикоснуться к античности. Это единственное место на нынешней территории Российской Федерации, где есть что-то от греко-римской традиции. Что от византийской культуры есть в русской? До петровского времени – можно проследить ее влияние на русские религиозные тексты, но после – нет. А здесь хотя бы камни можно потрогать.
В середине XIX века в русской литературе происходит «Кембрийский взрыв». Она, молодая и вся такая подражательная, вдруг становится центральной литературой мира – на какие-то 50 лет. Толстой, Достоевский, Чехов, Горький – писатели, о которых знают по всему миру, впрочем, мы и до сих пор выезжаем на этом. Только-только родившись, наша литература оказалась ведущей литературой мира – и это не так, что ты всю жизнь тренировался и выиграл чемпионат, а сразу, не тренируясь, поехал и победил. Это создало завышенные ожидания: показалось, что теперь мы всегда будем интересны всему миру. Но никого, сравнимого с Толстым, Достоевским или Чеховым, с тех пор так и не появилось.
У нас сложное положение – мы недостаточно оригинальные и недостаточно банальные. Что интересно читать? То, что тебе сразу понятно, или то, что тебе совсем непонятно. Когда ты читаешь книжку про американскую жизнь, тебе про нее все более-менее понятно, потому что ты и так постоянно узнаешь о ней из кино или из других книжек. А вот читать про Индию – другое дело: там живут совершенно не так, как в Америке, и поэтому про Индию интересно почитать и в США, и в России. Мы же уникальны тем, что недостаточно оригинальны, то есть не спим на улицах и не молимся трем миллионам богов, но при этом про нас все сложно, потому что про некоторые атрибуты нашей жизни приходится долго объяснять.
Странным образом у нас до сих пор сохраняется отношение к писателю, как к некоторому особому человеку. Это связанно с исторической особенностью: у нас всегда были слабо развиты все ветви власти, кроме исполнительной. Поэтому писатели выполняли еще и функции формирования общественного мнения, народного заступничества, функции суда, адвоката, порой прокурора. Писатель мог и обвинить злодея, и защитить невиновного.
Последний враг романа – это качественный интеллектуальный сериал. Каждое новое развлечение отнимает у романа ресурс потребителя – его время. У среднестатистического человека в лучшем случае есть три часа в день на культурный досуг. И если раньше у него была только книжка, то сейчас у него масса вариантов, чем заняться, даже не выходя из дома. В XIX веке роман чувствовал себя очень хорошо – у него не было конкурентов как у культурного и просветительского отдыха. И эти не лучшие времена для романа играют против русской литературы, потому что ее главный жанр – как раз таки роман. Замечательный санкт-петербургский критик Виктор Топоров со свойственной ему любовью к парадоксальным заявлениям говорил, что главное спасение русского романа – это война. Не хотелось бы.
Современниками «Война и мир» расценивалась как потрясающий антивоенный манифест. Я никогда об этом не задумывался и недавно прочитал об этом в лекциях Кропоткина о русской литературе XIX века. Там написаны потрясающие строки, что, мол, после поколения, прочитавшего «Войну и мир», никто никогда не будет радоваться войне. Это то, что сейчас совершенно не считывается. У нас распространена точка зрения, что есть два способа прочтения этого романа – для девочек и для мальчиков. Девочки читают исключительно сцены балов и любовных интриг, а мальчики только сцены сражений. Но современниками сцены войны воспринимались как самые страшные сцены романа.
Абсолютное большинство хороших книг, не говоря уже о плохих, можно свести к единственному вопросу – «что с нами случилось в 91-м году?». Об этом Галина Юзефович (литературный критик. – Прим. ред.) очень хорошо сформулировала: это все о человеке, у которого сломан палец и который тыкает себя этим пальцем в разные участки тела, пытаясь понять, где же у него болит. Вы когда-нибудь пробовали это делать? Везде болит, потому что палец болит. Ты тыкаешь сюда – больно, наверное, почки болят, тыкаешь сюда – больно, наверное, ребра болят. И не ясно: возможно, сломан только палец, а возможно, болят еще и почки. И так до бесконечности.
Подрастающему поколению, возможно, потребуется другая книга – полностью интерактивная и обязательно с картинками. Сегодняшняя электронная книга – это не то, это та же самая бумажная книга, перенесенная на некий экран. Говоря о «другой» книге, уместно вспомнить каноническую фразу из «Алисы в Стране чудес» о том, что книги без картинок не стоит читать. Сейчас на фоне общей инфантилизации подрастающих поколений (в хорошем смысле) в книгу вернется иллюстрация. И не просто картинка, а гифка – как в «Гарри Поттере», где картинки в книжке оживают. Вопрос только, кто этим будем заниматься – отдельный художник или ремесло писателя будет требовать еще и умения делать гифку.
Первородный грех русской литературы случился в 92-м году. Тогда премия «Русский Букер» только появилась и была вручена интересному постмодернистскому роману, но такому, который был забыт уже через год. Это книга «Линия судьбы, или Сундучок Милашевича» Марка Харитонова. Тогда как имена Людмилы Петрушевской и Владимира Сорокина (чьи книги тогда также вошли в шорт-лист, но не стали лауреатами) сегодня знает в России любой. Потому что это блестящая литература с массовым потенциалом. Но тогда из всех вариантов выбор был сделан в пользу наиболее сложного и далекого от среднего читателя романа. О читателе никто не подумал. Тогда в русской литературе не рождается мейнстрим. Происходит страшное разделение – в меньшей степени представленное в других литературах – на литературу предельно высокую и массовую.
Появившись в нулевых, русский мейнстрим не будет содержать те книги, которые одновременно доступны широкому читателю и дают пищу для мозга. Он будет странным образом формировать общество потребления. Тогда в крупных городах люди начинают думать, как потратить деньги, а мейнстрим – учить их тому, как это делать правильно: в какие рестораны можно ходить и какие машины надо покупать.
В девяностые было непонятно, куда мы пойдем дальше и какое возьмем наследие. Одна из самых ярких книг тех лет, вызывавшая споры, получила Букеровскую премию – это роман о войне «Генерал и его армия». Это была попытка нащупать историю, которую мы до сих пор не нащупали. Мы же не понимаем, кто мы на самом деле: вроде бы и СССР, но все же не до конца. С одной стороны, у нас президент вроде бы читает философов Ильина и Деникина, а с другой, у нас распад СССР – величайшая геополитическая катастрофа XX века. И это очень странно. Тогда в девяностые все было не так очевидно, и сейчас этот роман очень интересно читать с точки зрения поиска того, что такое хорошо, а что такое плохо.
Когда мы удивляемся сегодня, почему все упорно хвалят Сталина – никто не задумывается о том, почему проект антисталинизма в России провалился. При том, что в девяностые он поддерживался государством, а в нулевые – с ним, по крайней мере, государство не боролось, до недавнего времени. Абстрагируясь от того, хороший Сталин или плохой, интересно посмотреть на проект борьбы со сталинизмом с менеджерской точки зрения. Этим проектом интеллигенция занималась, начиная с 56-го года. Шестидесятники, конечно, выживали сталинщину, и в себе-то они ее изжили, но как быть другим – не объяснили.
Литература девяностых тоже не смогла создать четкую концепцию русской истории, а от нее этого ждали. В условиях, когда семьдесят лет была официальная трактовка истории, нельзя моментально перейти к тому, что никто этой трактовки не предлагает. Получив в этом смысле абсолютный мандат общества, русская литература в 90-е даже не подумала об этом, она решила, что писать нужно про что-то другое.
В конце нулевых появится один автор, который будет объяснять действительность, – это Виктор Пелевин. У него в русской литературе своя функция – он толкователь. В какой-то момент он начал восприниматься как итоговая программа новостей: из года в год он объясняет, что с нами происходит.
У нас очень плохо умеют говорить о боли. Это странное свойство нации – о боли говорить не принято, боль принято терпеть. Абсолютное большинство военных памятников – это памятники героизму, очень мало памятников боли. Или посмотрите на военные музеи – они чаще воспевают героическую часть истории, но что такое боль, никто не рассказывает (хотя да, мы помним про жертвы).
Из всех войн на постсоветском пространстве, в которых Россия участвовала, наиболее интересный текст написан вовсе не в России, а в стране, с которой мы воевали. Он написан в Грузии. Это роман «Adibas» Зазы Бурчуладзе. Там история разворачивается во время войны, которая у нас называется принуждением к миру, а в Грузии ее называют российской агрессией. В этой книге нащупана интересная оптика. Она описывает мир грузинской золотой молодежи в момент катастрофы. Герой (он актер) говорит по телефону: «Где эти съемки?.. На такой-то площади?.. Я сейчас узнаю, можно ли туда проехать, а то вдруг ее уже заняли российские войска». Это то единственное, как ему может помешать война – не сможет проехать на съемки. Или совсем комическая сцена: герой возвращается домой, ему преграждает дорогу русский беспилотный вертолет, за которым охотится дворник с метлой – пытается отогнать, чтобы герою можно было пройти. Эта простенькая смешная книжка оставила много интересных вопросов: что ты должен делать в ситуации, когда в твою страну вошли войска из соседней страны? Ты, в общем-то, не рэмбо, и даже если качаешься, что ты можешь сделать? Имеет ли смысл показной патриотизм, и к чему он может привести? Не бессмысленно ли все? Пока это единственная попытка глубинного анализа того, что происходит, когда случается война между двумя близкими государствами.
Антиутопия – это заговор как у магов: ты что-то упоминаешь, и это уже не случится. О такой роли антиутопии говорил Александр Табаков, написавший в начале девяностых первую современную русскую антиутопию. Но этот принцип не работает с Владимиром Сорокиным. Его книги странным образом не просто сбываются, порой кажется, что там, где сидит высшее руководство администрации президента, «День опричника», «Сахарный Кремль» и «Норма» лежат на столе. И каждый день на планерке кто-нибудь спрашивает: «На какой странице мы остановились? Что Сорокин описывает там? Что мы сегодня запретим, поменяем или как мы кого-нибудь прищучим».
Российская литература удивительно столица-центрична. И здесь даже не приходится говорить о белых пятнах. Она как контурная карта, вся белого цвета, и на ней есть лишь отдельные закрашенные фрагменты. На федеральном уровне удивительно мало известны писатели из регионов. А наличие сильной региональной литературы, известной за пределами своего региона – вопрос стратегической значимости, вопрос выживания нас как страны. Люди хорошо знают свой федеральный округ, они иногда долетают до Москвы, до Санкт-Петербурга и, может быть, до Сочи, но в города соседнего округа реже путешествуют. Похожая картина была в соседней стране, где сейчас происходят страшные вещи. Это Украина. Там выяснилось, что дончанин никогда не был во Львове, а львовянин оказался в Донецке уже с оружием в руках. Они просто не знали друг о друге, они питались легендами и стереотипами. Притом, что Украина по расстояниям – маленькая страна. А у нас сколько лететь?.. Литература в регионах – это то, что нашу страну может сплотить, то, что делает ее страной.
Во Франции Жюль Верна любят не только за то, за что любим его мы – «Двадцать тысяч лье под водой» или «Вокруг Луны». Там огромной популярностью пользуется книга под названием «Михаил Строгов». Это безумный текст, благодаря которому французы подсаживаются на любовь к России. Книга про то, как в Казахстане восстали татары и идут на Сибирь. А там, в Иркутске, сидит брат царя, и его, а также Россию и весь мир, может спасти только один человек – Михаил Строгов. Он в компании французского корреспондента и красавицы Нади пересекает широкие реки, высокие горы – я подозреваю, что уральские – и бескрайние леса. Его татары (по татарской традиции) мечом, конечно, ослепят, но он все равно спасет мир. И будет там еще страстная любовь. И это все то, чего от нас до сих пор все ждут – и больших рек, и больших гор, и большого леса, и больших страстей – а это мало кто сейчас может показать.
Фото Любови Кабалиновой
Нам нужна ваша помощь! It’s My City работает благодаря донатам читателей. Оформить регулярное или разовое пожертвование можно через сервис Friendly по этой ссылке. Это законно и безопасно.