«Монеточка – это Sex Pistols семьдесят седьмого года»

Новая книга об уральских музыкантах «Малахитовые гитары» выйдет в мае этого года. Она построена в форме e-mail переписки между музыкантами Антоном Касимовым и Дмитрием Мелких, в которой они рассказывают (хвалят или ругают – в общем, спорят) о тринадцати группах из Екатеринбурга – от «Смысловых галлюцинаций» до проекта «4 Позиции Бруно». О том, что случилось с музыкой после существования Свердловского рок-клуба, Антон Касимов рассказал в интервью It’s My City.

«У «Сансары» все классно: они из локальной истории превратились в интересную самобытную группу»

– Что неочевидно схожего вы обнаружили у этих тринадцати групп?

– Схожего у них ничего нет. Их объединяет лишь то, что они из Екатеринбурга – питаются одной средой. Хотя, конечно, встречаются у них и общие черты, как в принципе и у всего явления уральской культуры, – это уральский магический реализм, например.

– В книге вы пишете о нем: «Сочетание этих трех слов точно раскрывает сущность творчества таких разных представителей современной уральской культуры, как литератор Андрей Ильенков и кинематографист Алексей Федорченко, драматург Николай Коляда и группа «Четыре Позиции Бруно», поэт Юрий Казарин и художник Виталий Волович. И здесь же, где-то неподалёку, присутствует группа «Смысловые галлюцинации». Но как проявляется уральский магический реализм?

– Через описываемую реальность, когда она приобретает черты какой-то загадки, чего-то необъяснимого – за гранью обычного понимания. Когда она преображается за счет каких-то волшебных, мистических вещей.

– Что волшебного в творчестве «4 Позиции Бруно»?

– Да там вообще фантасмагория, и реальность у них зачастую довольно страшная – это такие гоголевские страхи.

– Как у Сигарева.

– Да, и Сигарев в том числе – это все части как бы одного творческого вектора. Они пытаются выйти за пределы устоявшегося понимания добра и зла. Они действуют на грани парадоксальных вещей. А парадокс всегда дает многомерность явлению.

– Учитывая то, что вы знаете тусовку изнутри, удалось ли вам в ходе работы над книгой открыть для себя что-то новое?

– За это время мое отношение к некоторым группам поменялось – я послушал огромное количество екатеринбургской музыки, которую раньше либо не слушал вообще, либо не воспринимал. Например, группа «Обе две». Тот хайп, который был вокруг них в 2012 году, меня оставил равнодушным. Когда я начал прослушивать их музыку позже, когда пообщался с Катей (Павловой. – Прим. ред.), с Сашей Гагариным (который помогал Кате с проектом «Обе две» в 2007-2008 годах. – Прим. ред.), Артемом Клименко (экс-саундпродюсером «Обе две». – Прим. ред.), я открыл в них для себя новые стороны. У «Обе две» есть характер, есть индивидуальность. Они действительно делают свое дело классно.

– Чем их последний альбом «Дочь рыбака» отличается от первого – «Знаешь, что я делала»?

– Их делали разные люди. В том смысле, что сама Катя очень сильно изменилась, стала другой. Она развивается внутренне – это углубление, этот рост, они заметны. Первый альбом – это такие поскакушки, подростковая музыка. Даже сам Артем Клименко говорил в интервью, что многое тогда делал интуитивно: у него не было каких-то навыков – как будет звучать рабочий барабан или гитара – он просто чувствовал и шел к тому, что было у него в голове. Благодаря этой работе сейчас он один из интереснейших молодых саундпродюсеров – к нему обращаются группы за помощью. И именно «Обе две» дали ему импульс к такому развитию. Сейчас у него своя группа – «АлоэВера».

– Как вы объясняете то, что екатеринбургские группы, существующие много лет, до сих пор воспринимаются как «молодые» группы? Это ведь касается не только «Сансары».

– Конечно, это касается практически всех групп, в том числе и моей (группы «Невидимки, смотрящие на ботинки». – Прим. ред.). Неизвестно, почему так получается. Возможно, потому что пространство переполнено информацией. Раньше нам приходилось сканировать какие-то статьи о разных западных группах, сейчас все это доступно – любую информацию, как и музыку, можно найти очень быстро; конкуренция крайне высока. Хотя, в примере с «Сансарой» – все классно: они маленькими шажками из локальной истории, из группы, ориентированной исключительно на «Наше радио» (что довольно скучно), превратились в интересную самобытную группу. На самом деле, одна из идей, которая есть в книге, заключается в том, что нужно долго и упорно бить в одну точку, заниматься тем, чем действительно хочешь заниматься, чтобы достичь успеха. Та же «Курара» сегодня – это одна из крутых групп в Екатеринбурге, на концертах они умеют сотворить магию, но этой магии предшествовал долгий путь – с 98-го года (имеется в виду предшествовавший «Кураре» проект «Шаманны». – Прим.ред.). Это иллюзия, что ты написал песню, записал дебютный альбом и все – взрыв. Это такая американская мечта, но, конечно, на Западе были примеры.

– А у нас – в рамках екатеринбургской музыкальной сцены – были?

– Nautilus Pompilius. Они тогда сильно взбодрили сцену, «наутилусомания» была повсеместно, было продано несколько миллионов виниловых пластинок «Князя тишины».

«В Екатеринбурге играть музыку – это прямо навязчивая идея»

– Сегодня на общероссийской сцене та или иная группа из Екатеринбурга воспринимается под ярлыком «екатеринбургская группа» или же нет?

– Как музыкальный бренд Екатеринбург, конечно, очень сильно накладывает свой отпечаток. Когда ты говоришь, что ты из Екатеринбурга – это сразу тебя ко многому обязывает. Люди понимают, что за тобой стоит Nautilus Pompilius, например, то есть возникают определенные ожидания. Но этим ожиданиям многие группы не соответствуют и не хотят соответствовать, что правильно. «Курара» всегда была немного дистанцирована от этой рок-тусовки. Но для тех же «Глюков» в свое время «Агата Кристи» была подспорьем – Вадик Самойлов им сильно помогал со звуком. А самой «Агате» помогал Грахов (Николай Грахов – президент Свердловского рок-клуба. – Прим. ред.) в свое время. Выстраивалась некая преемственность: группа возникает не из пустоты, произрастает из некоей городской почвы. Хотя, опять же, «4 Позиции Бруно» непонятно откуда появились, ничего не предвещало их появления, и до сих пор многие не воспринимают их всерьез. Когда я говорил, например, Сан Санычу Пантыкину старшему, «дедушке уральского рока», про «4 Позиции Бруно» – он мне отвечал: «Что? Какие Бруно?». Он их не воспринимает всерьез. Потому что он выдающийся композитор, занимается этим уже лет сорок, находится на Олимпе, а тут какая-то группа.

– У меня другое ощущение: словно «4 Позиции Бруно», судя по тому, как их воспринимают за пределами Екатеринбурга, являются частью местной идентичности, неким символом нового развивающегося Екатеринбурга.

– Согласен. Моя миссия в написании книги «Малахитовые гитары» заключалась как раз в том, чтобы показать разнообразие екатеринбургской музыки. Я часто слышу, что Екатеринбург – это «Чайф» и все. Но что еще Екатеринбург может предъявить музыкальному миру? А вот, пожалуйста, он может предъявить проект LLAC. Это проект соавтора книги Димы Мелких. LLAC никто не знает, хотя у него масса интересной музыки, и она очень странная, такая антипоп-музыка. В такой странной, радикальной музыке я вижу привлекательность для себя, это некое расширение границ. Что это значит, если человеку в принципе интересна музыка сама по себе, зачем вообще ее люди делают? Ведь можно и не играть музыку. Но в Екатеринбурге это прямо навязчивая идея. Выгляни на улицу – обязательно будет идти музыкант. Да и Ural Music Night показал, что музыкантов огромное количество. Групп очень много и все они разные: им нужно помогать – ходить на их концерты, покупать альбомы – им это важно.

– Как такое разнообразие музыкальных групп в городе влияет на сам город, на то развитие, благодаря которому мы пришли к сегодняшнему Екатеринбургу с Ельцин-центром, Телеклубом, Домом Печати и так далее?

– Всего этого мало, надо, чтобы было еще больше. По сравнению с Питером и Москвой Екатеринбург выглядит провинциально. Однако это не влияет на музыку. Она здесь очень самобытна, что сильно развивает город. Еще десять лет назад Екатеринбург был вообще другим, он здорово стартанул благодаря тому, что здесь много инициативных людей, которые что-то делают, но надо делать еще больше, еще радикальнее, еще разнообразнее. Потому что какие-то вещи, интересные в Москве или в Питере, здесь не находят отклик. Я был здесь на концертах немецких групп Tocotronic и Tarwater, когда их привозили. На Tocotronic вообще не было людей, пустой зал, а это крутейшая пост-панк-группа в Германии, они там номер один. Или на Tarwater, очень влиятельной немецкой группе, играющей пост-рок, было каких-то двадцать зевак.

– По поводу новизны творчества «4 Позиции Бруно». В чем она заключается, что нового они дали музыке?

– Они очень метафоричны и подходят к музыке радикально: смешивают несмешиваемые вещи, делая это смело и очень талантливо. Они настоящие музыканты – чувствуют музыку. Ведь музыкант – это не тот, кто разучил ноты и чему-то там поучился, у музыканта музыка внутри – и он ее транслирует. У них это получается очень здорово, нетрадиционно. Традиционность – это скучно, мне кажется. При всем моем уважении к группе «Чайф» (это люди заслуженные, давно этим занимаются, и классно делают – то есть они нашли свою аудиторию – людей, в чьих сердцах отзывается эта простая искренняя музыка), они для меня традиционны, как и «Смысловые галлюцинации» – они играют слишком консервативную буржуазную музыку. А «4 Позиции Бруно» – нет, они радикальные, они постоянно что-то придумывают: следить за ними сложно – они выпускают по четыре альбома в год.

– По поводу «Смысловых галлюцинаций» в книге вы пишете, что «“Глюки” для меня давно не группа, а дискретный процесс». Что вы имеете в виду?

– Я знаю их очень давно: периодически они выпадают из моего поля зрения, периодически туда возвращаются – и каждый раз в какой-то новой ипостаси. «Глюки» 95-го года – это одни люди, а «Глюки» двухтысячного – уже совсем другие, играют другую музыку. На протяжении всей своей длинной карьеры, за эти 26 лет, они постоянно видоизменялись. Это и есть дискретный процесс.

– Изменялись относительно личного музыкального развития или потребностей аудитории?

– В каком-то смысле они – заложники своего успеха. Они прославились «Вечно молодым» – классная песня, никто не спорит – и все остальные песни стали попыткой сделать еще одного «Вечно молодого».

«Записи свердловских рок-групп звучат довольно стремно, будем честны»

– Какую роль в жизни музыкального Екатеринбурга играет биография музыкального Свердловска: вся та тусовка, Свердловский рок-клуб – дали ли они мощную базу для дальнейшего развития?

– И да, и нет. С одной стороны, то поколение музыкантов и вообще людей, связанных со Свердловским рок-клубом (СРК), участвует в музыкальной жизни до сих пор. Например, Дмитрий Карасюк, который был пресс-секретарем СРК, сейчас готовит к выходу книгу (об уральской рок-музыке. – Прим. ред.), а чуть ранее он делал выставку (посвященную истории Свердловского рок-клуба. – Прим. ред.), она мне понравилась, кстати, как и книга – он мне высылал несколько глав из нее. Но с другой стороны, мне иногда кажется, что эти люди, связанные с СРК, находятся в некоем вакууме, выпадают из каких-то современных тенденций.

– Я имела в виду то, что с помощью той тусовки вокруг СРК могла быть сформирована определенная аудитория, некая культура отношения к музыке, и уже на эту почву пришли «Смысловые галлюцинации», Чичерина, «Сансара» и так далее.

– Я понимаю, о чем вы говорите, на место свердловских легендарных рокеров пришли другие – и плюс в том, что первые помогают вторым. Но в этом есть и некоторая клановость: мы сидим на этой территории, присвоили себе бренд Свердловского рок-клуба, и больше сюда никто ни ногой. Может быть, сейчас свердловский рок-клуб больше из себя представляет, чем те ребята, которые это артикулируют.

– Если весь процесс развития местной музыки разделить на 80-е, 90-е, нулевые и сегодня, то как каждый из этих периодов можно емко охарактеризовать?

– До Свердловского рок-клуба тоже ведь была какая-то музыка, в 66-м году ресторанные музыканты что-то играли.

– А есть ощущение, что до СРК ничего и не было.

– Да, такое ощущение есть, потому что Свердловский рок-клуб тогда в 80-е был таким взрывом. Немаловажно и то, что вместе с СРК стартанул еще и Балабанов. Он просто снимал кино и, поскольку дружил с музыкантами, то снимал кино и про них. Почему для нас так важен феномен СРК? Потому что это было сообщество разнообразных людей, в том числе тех, кто к музыке не имел никакого отношения – художников, дизайнеров. Вместе им было интересно придумывать какие-то штуки: я играю музыку, ты оформляешь ее в некий альбом, ты делаешь для него обложку, какой-то другой человек помогает этот альбом распространить, а третий – устраивает концерт. В 90-е это все кончилось: музыканты отдельно, художники отдельно. В чем-то это хорошо: музыканты стали углубляться, учиться играть классно, учиться понимать такие вещи, как, например, звук; технологии развились – музыканты стали по-другому относиться к музыке. А что было раньше? Свердловские рок-группы звучат ведь довольно стремно, будем честны. Они не выдерживают конкуренции сейчас – это плохие записи, которые воспринимать сегодня можно исключительно как демо. Но при всей своей наивности они все же очень сильно проявили себя тогда.

– Если восьмидесятые – это Свердловский рок-клуб, музыкальный взрыв, тусовка разнообразных людей; девяностые – это качественное развитие музыкантов, то нулевые это что?

– Нулевые – это как раз взрыв популярности «Галлюцинаций», Чичериной. Оказалось, что это поколение не пустое, оно тоже может что-то сказать. Это значит, что изначально маргинальная тусовка, играющая в клубе J-22 и в рок-центре «Сфинкс», вышла на общероссийскую аудиторию. Следующий взрыв, который произошел не так давно, это «4 Позиции Бруно» и Монеточка. Монеточка обнулила вообще все. У меня, к сожалению, нет главы про нее – она появилась недавно – если бы я узнал про Монеточку, когда книга была еще в процессе, я бы тоже написал про нее.

– И что бы вы написали?

– Опять же, возвращаясь к вопросу о радикальности, у нее очень классные тексты, они очень умные. И помимо ума есть еще и ироничность, а это важная вещь. В «Кураре» тоже есть самоирония: это когда ты относишься к себе несерьезно, не так, как группы «Чайф» или «Смысловые галлюцинации», у них ведь героический образ, образ рок-звезд.

– Но Монеточка – это вообще не про профессионализм.

– Да, и это очень важно, потому что стало понятно, что музыка – это не только профессионализм. Некоторые музыканты говорят, что, мол, мы 20 лет играем, а значит, мы суперпрофессионалы; да, профессионалы, но музыки-то нет: она вся вторичная, неинтересная, скучная. Монеточка – это такой панк, это Sex Pistols 77-го года. Они тоже не умели играть, просто были трудными подростками, которым дали инструменты и сказали, мол, ребят, давайте панк будем играть. Монеточка показала, что не нужны ни студии, ни продюсеры, ни профессиональные музыканты – самое главное это песня. Ей семнадцать лет, и она смогла написать классные песни по всем законам создания хита: в них есть куплеты, бриджи, запоминающиеся припевы. Это выглядит наивно – на самоиграйке, но я послушал версию песни «Гоша Рубчинский», которую она сделала вместе с каким-то саундпродюсером, и мне стало понятно, что в такой студийной обработке это суперхит.

– Монеточка – это громко и ярко только сегодня, или есть будущее?

– Непонятно, но это и неважно. Главное, что сейчас это интересно. Может быть, она и дальше будет петь на самоиграйке, может быть, у нее группа возникнет, она и сама говорит в интервью, что тяготеет к мрачному пост-панку, к слегка готической музыке – это классно, ей это пойдет.

«В обществе есть запрос на качественную музыку, но российские музыканты ему не отвечают»

– В переведенной недавно на русский язык книге «Ретромания» музыкальный критик Саймон Рейнольдс пишет по поводу нулевых: «Для нулевых свойственно чудовищное количество вторичной музыки…. Нулевые прошли под знаком приставок «ре» и «пере»: переиздания, ремейки, реинкарнации и реконструкции». Если этот взгляд мы наложим на екатеринбургскую музыку нулевых – это так?

– Отчасти это так. Нулевые принесли с собой огромное количество различной музыкальной информации, то есть я увлекался музыкой, мне все было интересно, и вдруг я понял, что музыки еще больше – ее так много, что я пасанул. «Курара» и «Сансара» – они ведь нулевые в сущности – смотрели на музыку своих предшественников, на тех, кого они сами слушали. И какие-то вещи они повторяли, но повторяли все, и в этом нет ничего плохого, наоборот – получается наложение, когда ты играешь чужие риффы, которые до тебя тысячу раз играли, ты вкладываешь некую свою индивидуальность (а она у всех этих групп есть), и получается что-то новое.

– Если иметь в виду, что музыка – это социальный феномен, что в ней можно разглядеть некие общественные конфликты и взаимодействия, то чем в этом смысле была музыка 90-х и чем является екатеринбургская музыка сейчас?

– Классный вопрос насчет социальности музыки – я его рассматриваю так. Про Земфиру – она сказала, что взяла западных музыкантов, потому что российские музыканты ее не устраивали. О чем это говорит? О чем говорит успешный тур Земфиры? Это все говорит о том, что в обществе сегодня есть запрос на качественную музыку, на то, чтобы музыканты играли еще лучше. Земфира в каком-то смысле замотивировала российских музыкантов, она требует, чтобы музыкант не просто был музыкантом и что-то играл, а чтобы он выполнял многосложные задачи в короткий срок: есть тур, надо его сыграть – пожалуйста, действуй. И выясняется страшная вещь, что российские музыканты не отвечают этому запросу, они не устраивают Земфиру, а она стремится в еще большую игру, будучи уже суперзвездой, она не хочет быть просто российской звездой, ей этого мало. При этом можно петь по-русски, и это будет международный уровень, потому что нет никакой проблемы языка: Sigur Ros ведь поют по-исландски, и никого это не напрягает, никто не скажет ведь, мол, что это вы по-исландски поете – мы не понимаем. Язык – не проблема, проблема – сможешь ли ты сделать магию на сцене.

– Кто из екатеринбургских групп мог бы быть интересным на международном уровне?

– Я думаю, что им просто надо дать такую возможность. А бизнес часто такой возможности не дает. Европейцы спят и просто не знают, что происходит в Екатеринбурге. На европейских топовых фестивалях российских групп вообще нет, но ничего не мешает быть там африканцам или каким-то группам из Перу.

– Может быть, мы не отвечаем качеству в том смысле, в котором мы говорили о запросе Земфиры?

– Опять же, что такое качество? Монеточка – это же некачественно, однако это очень круто и пользуется спросом.

– Но едва ли она могла бы быть интересной на международной сцене, хотя бы потому, что у нее важен текст, а он на русском.

– Я тоже не понимаю, о чем там эти Sigur Ros поют, но я слушаю у них другое. И здесь то же самое: в ней есть mojo, какой-то внутренний дух. Я думаю, что многие наши группы могли бы быть интересны на европейских фестивалях. В этом направлении надо работать. Нужно сделать здесь фестиваль и позвать европейских и американских журналистов. Оплатить им дорогу, сказать, мол, ребята, хотите узнать, что такое русская уральская музыка?

– Мог бы быть использован таким образом тот же Ural Music Night?

– Да, я им об этом и сказал. Не нужно даже звать московских журналистов, они и так прочитают какой-нибудь Pitchfork и еще подумают: «Как так, без нас?!». Привыкли, что столица задает тренд, начинает писать о ком-то. А нужно повышать планку: сделать так, чтобы приехали иностранные музыкальные журналисты. И они потом напишут, потому что для них Урал – это непонятная заповедная территория, и группы здесь для них не по стандарту, когда ты приехал на фестиваль – тут тебе Radiohead сыграли, тут Interpol – с ними уже понятно все; а вот послушать что-то необычное – это интересно.