«Если все получается, фотографический бог посылает какой-то бонус»

В Арт-галерее Ельцин Центра прошла лекция «Индивидуальные свидетельства эпохи: свердловская школа фотографии» от члена Союза фотохудожников России, мастера постановочной и жанровой фотографии Сергея Борисовича Рогожкина. IMC записал для вас все самое интересное.

В самом начале беседы Сергей Борисович скромно заявляет: «Ни о каких своих достижениях я говорить не буду, так как их особо нет. Постараюсь просто вспомнить и рассказать веселые случаи, которые были. Расскажу о цензуре, какая она и была ли она, какое было время. Поэтому будет немного мемуарно».

О ДРУЗЬЯХ И КОЛЛЕГАХ

Игорь Горяев жил на Уралмаше, работал в «Уральском следопыте». Благодаря издательству у него была возможность работать с цветом на фотографии. Ведь в то время было посложней, чем сейчас, тогда это было дефицитом.

Игорь был человеком добрым. Очень любил праздновать свой день рождения, собирать гостей. Но он это делал не для того, чтобы его чествовали, а чтобы все отдыхали, общались. Вот один поступок, а поведение у людей может быть разным. И сразу видно, когда «дьявол кроется в мелочах».

К сожалению, он очень рано ушел из жизни. Но если говорить о Свердловской фотографии, то в моем ощущении, благодаря какому-то маленькому влиянию Игоря, она все же сдвинулась с мертвой точки, с какого-то регистрационного места, от фотохроники в буквальном смысле.

Это был друг, поддерживающий меня морально. Ведь, приехав из Одессы, я был уверен, что та фотография, которая мне близка, интересна для 3-5 человек и все. Но, оказалось, что я перепутал, и она интересна для 7-9. И это здорово. Сейчас это число еще возросло, что прекрасно.

Геннадий Бодров родился в Курске, откуда постоянно ездил в издательства в Москву, желая заработать. Случай свел его с Александром Иосифовичем Лапиным, одержимым фотографией человеком. Почти все иностранные туристы проходили через Лапина. И для фотографов существовала определенная «замануха» продать через него свои фотокарточки гостям из зарубежья. Под это дело попадали многие, в том числе и Гена.

Гена скончался трагически, он рук грабителей. И когда вышла посмертная статья от Лапина, я был в недоумении. Он описал все так, будто все работы Гены не его заслуга, а самого Лапина: «я все выбирал, а он только снимал». Видимо, это желание быть руководителем, куратором, чем старше, тем оно сильнее проявляется.

Но Гена был личностью совершенно достойной, бесспорно талантливой, самодостаточной. Он частенько обращался к церковной тематике. Был тихим парнем, про таких говорят «весь в себе». Вообще визуалы зачастую плохие говоруны. Я, видя, что болтать горазд, начинаю сомневаться в своих способностях как фотографа.

О СЕБЕ И ЦЕНЗУРЕ

Я всегда снимал полный кадр, никогда ничего не кадрировал. Мне просто нравится такая фотография, на которой много всего происходит. Понимаю, что она редко получается, поэтому очень радуюсь, когда помимо основных гештальтов что-то еще случается. Это то, что я люблю в фотографии, то, что меня всегда тянет – это такая штучка, которая называется умным языком пунктум. Его поиски постоянно гонят через бесконечное количество негативов.

Как-то я пришел к Лапину с этой фотографией.

Он говорит: «Не ожидал. Вот это хорошо, глубоко, игра черт. Посмотрите, вот эти окружности сочетаются с этими окружностями». А я ему: «Подождите, вот же ради чего все», – и показываю на свой пунктум. «Нет, – ответил Лапин, – это отрежем». Из меня тогда еще мое молодое хамское не выветрилось, я сказал «Тю». И как фотограф я потом появился только через четверть века уже благодаря интернету. До этого мне были отрезаны все пути.

Я не был знаменит. Помню, на одно из собраний, которые любят устраивать одесситы, пришел молодой журналист, надо было что-то написать для газеты. А я тогда вел фотокружок и привел на собрание учеников. Он к ним подошел: «Мальчики, что вы тут делаете?». Они ему: «Нас руководитель фотокружка сюда привел». «Как зовут, кто такой?» – «Сергей БорИсович». А потом выходит одесская газета, в которой было написано: «были в том числе на заседании участников фотоклуба, молодых ребят привел подающий надежды одесский фотограф Сергей БорисОвич». И была опубликована моя фотография с полностью обрезанным верхом.

Возвращаясь к разговору о пунктуме, скажу то, что я постоянно повторяю своим студентам: если все хорошо получается, фотографический бог всегда посылает какой-то бонус. И не надо этого стесняться, убирать, закрывать. Тем более что конструкция для смысла фотографического является волей самого автора. И это то, что сейчас у большинства фотографов называется композицией.

Почему техническое образование очень вредно для восприятия фотографии? Сразу все начинают видеть, что здесь не наведено на резкость. Ну не успел я! Ну и что!?

Один из единственных случаев цензуры моих работ обусловлен просто моей невнимательностью. Эта была фотовыставка в Екатеринбурге, я сделал снимок в центре города. Отдал его и вроде все хорошо. Но потом говорят: «Подождите, посмотрите, какое безобразие, тут же стрелки переводят и вообще». И снимок убрали. А я просто не обратил тогда внимания на эти пути.

Сначала все смотрят, что снято: картина, центр города, хороший снимок. А вот вникать туда, в картину, в это все взаимодействие, в подстрочник люди иногда не удосуживаются. Мы забываем, что в литературе самое интересное между строк, в изобразительном искусстве небезынтересны пустоты, в музыке, как ни странно, паузы, предвосхищение мелодии. А в фотографии важны такие пунктумы.

Почему я сам стараюсь сейчас немного обращать внимания к себе. Потому что сейчас люди стали видеть в снимках то, что невозможно увидеть. Эта дихотомия: как снято и что снято? Вот «как снято» – это всегда для меньшинства, а «что снято» – это поражает и это становится интересным.

Почему в последнее время люди сами стали обращать на меня внимание? Потому что интересно стало смотреть историю.

О ВРЕМЕНИ

Верно говорят, что о времени, которое прошло, но запечатлено на фотографии, можно узнать значительно больше именно по фото, чем по учебникам истории.

Почему фотография моя и моих коллег не была востребована в то время, другой вопрос. В Одессе на мои снимки часто смотрели так: «О, вот это ничего, не художественно, конечно, но на юморину пойдет».

В позапрошлый год я отослал свою работу на фотографический конкурс имени Карла Буллы в Петербург. И мне приходит письмо: «Вы заняли первое место». Я думаю, ничего себе, там призовой фонд 100 тысяч рублей, сейчас еще добавлю и объектив куплю. А потом говорят: «Вот знаете, мнением жюри, мы вашу работу в категорию юмор перевели, за нее денег не дают». Мне и до этого плакать хотелось. Какой юмор?!

Одно из объяснений тому, почему в Советском Союзе не существовало этой фотографии, и почему сейчас, если мы будем говорить «документальная фотография», зачастую мы будем понимать нечто регистрационное, – это то, что была определенная линия и в жизни, и в фотографии: «у них все плохо, у нас хорошо». Все снималось так, чтобы показать это.

А фотографии по природе своей легче намного дается быть критической, чем какой-то восхваляющей. Это заложено в ней подсознательно. Почему и на улицах часто боятся фотографа: «Чего это вы там снимаете?». Это как особенность, как природа фотографии – критицизм.

Помню, еще один известный мультипликатор сказал: про отличника мультфильм снять невозможно, про двоечника да. Так и здесь, про хорошего, послушного налогоплательщика, который выпивает утром бутылку кефира, делает зарядку и идет в офис, я не знаю, что про него можно снять.

На западе есть такой тренд «русская бедная». Но, уверяю вас, «американская бедная» точно такая же, и вообще любое бедное такое. Фотографировать каких-то ужасных людей – это очень большая, серьезная в американской школе традиция. В России нестандартных людей много на юге и в Питере. Эти люди, они сами по себе интересны. Может быть, от этого так любят фотографировать всяких фриков.

По моему мнению, документальная фотография – это индивидуальное свидетельство эпохи. Это синтез – самой конструкции изображения, ее артистичности, юмора и немножечко иронии.

Фото: Сергей Рогожкин, Игорь Горяев, Геннадий Бодров