Иисус Христос - ужасающий лузер

В Ельцин Центре в рамках VII форума молодых библиотекарей России «Молодой библиотекарь – профессиональный читатель» состоялась встреча с Алексеем Ивановым, автором книг «Географ глобус пропил», «Ебург», «Ненастье», «Сердце Пармы» и «Золото бунта» и других. Писатель рассказал о своем новом произведении, ответил на все вопросы собравшихся и посоветовал молодым авторам, как правильно продвигать свои произведения. Автор IMC записал все самое интересное.

О НОВОЙ КНИГЕ И ЕЕ ЭКРАНИЗАЦИИ

О книге «Тобол»

Это очень большой проект, состоящий из трех частей. Он посвящен петровским временам в истории Сибири.Первая часть – это будет здоровущий роман. Я еще никогда таких толстых романов не писал, каждая книга толщиной с «Золото бунта». Он будет в двух книгах: первая книга выйдет в конце осени – начале зимы, а вторая книга – к концу весны следующего года.

Кроме романа будет еще и нон-фикшн книга, то есть та самая история, только рассказанная не как роман, а с опорой на факты и документы, с фотографиями мест. Эта книга будет называться «Дебри» и выйдет, наверное, в конце зимы или середине зимы.

Третья часть проекта – это 8-серийный драматический сериал. Съемки начнутся в марте в Тобольске. Сниматься он будет год, потом будет год постпродакшн, затем выйдет на каком-нибудь федеральном канале. Также будет сделан полнометражный фильм для проката в кинотеатрах. Сериал будет называться «Тобол», а фильм, может быть, «Ремезовы», может, «Тобол». Но все равно это части общего проекта, в котором задействовано огромное количество людей. Драматургическую часть для этого проекта пишу я.

О ПОСТМОДЕРНИЗМЕ В СЕРИАЛАХ

Сериалы – это мой любимый вид кинопродукции. Дело в том, что большое, широкоформатное кино переходит в разряд зрелищных спецэффектов для подростков, и серьезному человеку просто не интересно его смотреть. Только в формате драматического сериала современный режиссер может вести со зрителем полноценный диалог во всеоружии средств художественной выразительности. Простой формат фильма уже не всегда это позволяет. Сериал становится востребованным, потому что там работают лучшие мастера.

Кроме того, именно сериал воплощает в себе то, к чему стремилась культура конца XX века, то есть финал эпохи постмодерна. Постмодерн, если упрощенно говорить, – это текст о текстах. Основа сериального постмодерна в том, что в этих фильмах совмещаются парадигмы, которые раньше не совмещались.

Например, парадигмы разных жанров. Возьмем суперуспешный сериал «Игра престолов». Там совмещаются сразу две парадигмы: фэнтези и противоположный этому жанру историзм. Фэнтези – это то, что придумано, а историзм – то, что всегда опирается на факты. Как совместить это несовместимое? Раньше никто этого не мог сделать. А сейчас взяли и совместили. Получился отличный продукт. Невзирая на то, что там сражаются на мечах, там драконы и прочая чушь, этот сериал, тем не менее, рассказывает нам языком реализма о нашем мире. И это удивительный эффект совмещения парадигм. Возможно, без этого совмещения этот реалистический разговор о мире на новом уровне вообще был бы невозможен.

Я понимаю, что порою странно слышать такие серьезные рассуждения о таких вроде бы пустяковых вещах, но, тем не менее, именно в массовой культуре формируются основные тренды, и в массовой культуре зарождается будущее. Будущее зарождается не в элитарном искусстве, а все-таки в массовом.

В «Тоболе» я тоже делаю совмещение парадигм. Совместить парадигмы на основе исторического материала мне было страшно увлекательно. Там совмещаются три парадигмы. Во-первых, политический детектив в декорациях XVIII века. Вторая парадигма – это, разумеется, исторический роман. А третья парадигма – это фэнтези.

К российскому постмодернизму я отношусь двояко. Если вы имеете в виду российский постмодернизм, что представляют собой, например, Сорокин и Пелевин, то при всем уважении к этим авторам, талантливым и умеющим работать с языком, к этому художественному методу я отношусь плохо. Потому что он не ведет ни к чему хорошему. Даже более того, мало объясняет окружающую действительность, то есть ничего не дает ни уму, ни сердцу. Да, можно развинчивать немецкую традицию, можно развинчивать на части русскую традицию, можно глумиться над ней, можно как-то виртуализировать ее, как делает Пелевин, можно свинчивать нестыкующиеся детали, как делает Сорокин. Ну и что из этого?

Можно с таким же успехом взять обычный автомобиль, разобрать на детали и собрать из него чудо-юдо. Он же не поедет. Владеть им, конечно, забавно: что столько денег на него угрохал, но совершенно бессмысленно.

Неороссийский постмодернизм мне представляется неким промежуточным этапом развития постмодерна. Только почему-то в России этот промежуточный этап объявлен конечной остановкой.

Реальный постмодерн развился до того уровня, о котором я говорил применительно к сериалам: то есть когда новые произведения стали складываться уже не из каких-то старых, а из парадигм, которые раньше не сочетались. То есть авторы постмодерна пишут так, как раньше не писали, хотя, думаю, примерно о том же самом. Но это все придумали, разумеется, не Пелевин с Сорокиным, а титаны европейской общемировой культуры. Это начал Борхес, это развивали Умберто Эко, Зюскинд. Но их произведения – это произведения гениев.

А вот то, что делают режиссеры сериалов – это превращают эти достижения титанов в технологию. Вывели в мейнстрим. И таким образом выведенный в мейнстрим постмодернизм дошел до своего логического контраста: он вернул себе художественные средства реализма, он вернул себе возможность говорить об окружающем мире понятным языком. Кое-что в нем, конечно, изменилось, например, статус этики. Этика в современном постмодерне понимается как развлечение. То есть произведение не несет особого морального урока, как несут произведения Достоевского или Толстого, но тем не менее, критерии, что такое хорошо, а что такое плохо, в этих произведениях не сбиты. Хотя произведения и не являются уже некими моралями, которые авторы читают своим читателям.

О ВИКТОРЕ СЛУЖКИНЕ И АЛКОГОЛИЗМЕ

Мое отношение к экранизации «Географ глобус пропил» сугубо положительное. Но разница, конечно, есть и сюжетная, и идейная. Сюжетная разница, тут понятно, что весь роман в фильм не запихать. Волей-неволей приходится какие-то линии и каких-то героев отбрасывать режиссеру, потому что перевод из одной художественной системы в другую всегда сопряжен с какими-то потерями, и к этому надо относиться с пониманием. И судить фильм нужно по самому фильму, а не по степени его верности книге. Если фильм получился хорошим и роман в нем жив, значит, это хорошая экранизация, невзирая на то, что сюжетные линии утеряны. А «Географ глобус пропил», безусловно, очень хороший фильм.

Это во-первых, а во-вторых, конечно, изменилась идеология фильма. Дело в том, что роман я написал уже 20 с лишним лет назад, в 1995 году. И роман рассказывал о герое нашего времени середины 90-х. Герой нашего времени – это вообще очень интересная фигура, это не просто какой-то там удачный персонаж, который получился у автора, а это такой персонаж, в личной судьбе которого воплощается драма эпохи. Возьмем, например, классический образ героя нашего времени, Печорина. Его главная драма совпадает с главной драмой его эпохи: распад дворянской идеи. И Печорин своим поведением демонстрирует, что все эти понятия чести, ответственности и так далее, они уже не существуют для этого человека. Вот поэтому Печорин и становится «героем нашего времени».

И Виктор Служкин из романа «Географ глобус пропил» тоже был героем нашего времени, середины 90-х. В романе он формулирует свое кредо: я хочу жить как святой, то есть не иметь никого залогом своего счастья и никому не быть залогом счастья. И мне кажутся очень важными слова «иного примирения я не вижу». То есть главное, чего ему не хватает, это примирения, а примирение – это, в общем, и есть гармония. И отсутствие гармонии в 90-х было как раз главной проблемой. Потому что жизнь вокруг человека разваливалась, не понятно было, что делать, земля уходила из-под ног, творилось что-то непонятное. И поиск гармонии был главной потребностью человека 90-х годов. Виктор Служкин тоже страдал от того, что в его жизни нет гармонии. Он соответствовал своему времени.

Когда Александр Велединский снимал фильм, то это были уже 10-е годы. И ему волей-неволей пришлось модифицировать проблему Виктора Служкина в проблему 10-х годов. Чтобы Служкин не потерял свой статус героя нашего времени. И поэтому главная проблема Служкина в фильме – это не отсутствие гармонии, как в романе, а отсутствие свободы. Вспомните, фильм начинается с песни «Я свободен». Служкин постоянно цитирует в фильме Пушкина «не боишься никого, кроме бога одного», он говорит про свою жену «я не могу держать ее на цепи». То есть в фильме Служкин – это человек, который дарит другим свободу. И не его вина, что другие люди не умеют ей пользоваться, что они ее употребляют во зло. То есть Служкин олицетворял в фильме проблему 10-х годов: постепенную потерю нацией свободы. И поэтому он остался героем нашего времени. И в этом смысле Велединский, несмотря на то, что он сменил идеологию романа, он остался верен духу романа и сохранил героя.

По поводу пьянства и всех прочих вещей, не надо понимать все так буквально, вроде люди же культурные. Что, у нас теперь все студенты будут рубить старушек топорами, если Раскольников рубил? И что, если один учитель себя так вел, то и все остальные себя так будут вести? Нет, конечно! К тому же, пьянство и все остальные вещи, в которых обвинят несчастного Виктора Сергеевича Служкина, надо ведь как следует осмыслить, что это такое, а не принимать за чистую монету. Это все-таки роман, а не милицейский протокол.

Давайте разберемся применительно к фильму. Пьянство Виктора Служкина. В каких ситуациях он пьянствовал? Он пьянствует строго в тех ситуациях, когда ему нужно совершить подлость, а эту подлость он совершать не хочет, и он эту подлость заменяется свинством, то есть пьянством. Так он самоустраняется от совершения подлости. Когда ему надо переспать с учительницей, а он не хочет – он напивается, когда ему надо выгнать из электрички ученика, который весь год его доставал, а он не может – он напивается. Это пьянство только инструмент для самоустранения. Вообще, эта традиция пошла еще из Советского Союза, когда человек не хотел идти на собрание, где его друга будут песочить, – он пил. Какой спрос с пьяного?

Это по поводу того, что Служкин алкоголик. Хотя, алкоголик – это человек, которым руководит алкоголь, который всю свою жизнь посвящает добыче и распитию алкоголя. Виктор Служкин свою жизнь этому не посвящает, пусть и пьет он, безусловно, больше чем нужно. Алкоголик – это уже измененная личность, и обзывать Служкина алкоголиком может только тот, кто в жизни сам ни одного алкоголика не видел.

Дальше, что касается безволия. Многие говорят, что Служкин тряпка, он плывет по течению, он вообще ничего не делает. Но, погодите, а что он может сделать? Изнасиловать жену, побить друга, сдать детей в комнату милиции? Вот это вот будут поступки настоящего мужчины! У Служкина нет места для поступка, ему надо смотреть, как идет жизнь, и принимать ее такой, какая она есть. А чтобы принять это, нужно и смирение, и мужество, и любовь к людям. И наличие этого смирения к людям и есть тот поступок, который совершает Служкин.

Если бы он был тряпка и неудачник, про него не стали бы снимать кино, и зрители не стали бы смотреть. Вы же не подходите к бомжу, чтобы расспросить о его биографии, вам он не интересен, он деградант. А Служкин – нет. Хотя он таким порой и выглядит.

Ну, и по поводу лузера. Да, мой герой зарабатывает очень мало. Но покажите мне учителя, который зарабатывает очень много, покажите мне библиотекаря или врача, которые зарабатывают много. Все эти люди всегда зарабатывали мало. И это не их вина. А Виктор Служкин имеет высшее образование, он женат, у него дочь, он живет в своей квартире, он ходит на работу, которую не прогуливает по пьянке, у него есть друзья, он хочет что-то донести до учеников, то есть он работает не равнодушно, у него есть хобби – ходить в походы, есть медитация – смотреть на старые корабли в затоне, то есть он абсолютно социализированный человек, просто он мало зарабатывает. Вот и вся причина его лузерства.

Я вообще могу привести пример ужасающего лузера. Жил-был человек, он бросил отца и мать, скитался, друзей у него не было, говорил он какую-то чушь, никто его не уважал, многие над ним смеялись, в конце концов его обвинили в преступлении, которого он не совершал, и казнили его как последнего лопуха. И этот человек Иисус Христос.

Так что нехорошо мерить человека такими мерками, хотя он изначально на них и не претендовал. Еще Пушкин говорил, что судить произведение надо по тем законам, которые автор сам над собой признает. Виктор Сергеевич не ставил перед собой цель заработать побольше денег, поэтому обвинять его в нищете несправедливо. И когда я вижу пренебрежительное и снисходительное отношение к Служкину, абстрагируясь от того, что это мой герой, я просто понимаю, что человек сам не очень хорошо разбирается в жизни и понимает, что такое хорошо и что такое плохо.

О ВЛИЯНИИ 90-х

Мне, как писателю, будут интересны 90-е, наверное, всю жизнь. Кроме того, на 90-е годы пришлось время моей молодости. 90-е годы для страны важны тем, что тогда закладывалось то, что существует сейчас. В массовом сознании 90-е годы – это годы катастрофы, развала, национальных бедствий и тому подобные неприятные вещи. Но, все же не нужно забывать, что в 90-е годы действовал очень мощный созидательный тренд. Он не был так заметен на фоне бедствий, которые обрушились на страну, люди не обращали внимания на то, что что-то делается. Но увидеть это созидание посреди разрушения – это увлекательная и сложная задача. Возможно, еще и поэтому 90-е мне бесконечно интересны.

ОБ УРАЛЬСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ И «КОНКУРЕНТАХ» ЕКАТЕРИНБУРГА

Сибирь – это регион, который осваивался силой человеческой предприимчивости. И предприимчивость – это та основа, на которой и базируется сибирская региональная идентичность. Этим Сибирь отличается от Урала, потому что на Урале главная ценность – это труд

В Перми я давно не живу. На мой взгляд, Пермь и Екатеринбург олицетворяют собой две противоположные тенденции, стратегии в российской провинции. Екатеринбург – это образцовая региональная столица, а Пермь – это образцовый город-столица провинции. То есть Пермь – это эталонная провинция, а Екатеринбург – это эталон региональной столицы. Поскольку Пермь – это эталонная провинция, она претендует на некую исключительность, то есть все равно столица, хотя и провинциальная. Но на самом деле быть эталонным провинциальным городом – это не значит быть столицей провинции. И вот на этом противоречии и строится извечный конфликт Перми и Екатеринбурга.

Это не единственная причина. На самом деле причин больше. Причина, например, кроется еще и в XVIII веке – во времена горных заводов, когда Западный Урал был вотчиной Строгановых, а Восточный Урал – вотчиной Демидовых. И эти два рода промышленников строили свой бизнес по совершенно разным моделям. Строгановы владели своей землей в собственности, поэтому их предприятия не были столь успешными, как у Демидовых, но зато они оставались столетиями в роду, и Строгановы занимались социально ответственным бизнесом. На их заводах сформировался феномен провинциальной интеллигенции. А Демидовы землю в собственности не имели, пользовались ей на посессионном праве, поэтому о рабочих не заботились. Как только завод переставал приносить прибыль, они от него избавлялись. То есть Демидовы были людьми-рвачами. Но это тоже формировало особый тип человека демидовского региона. И, например, в демидовском регионе формировался феномен мастеров. Он был как бы зеркален провинциальной интеллигенции, но все-таки отличался и по способу существования, и по направленности. Это еще одно из объяснений, почему Пермь и Екатеринбург противостоят друг другу. Оба они представляют разные стратегии существования российской провинции.

ОТ «СЕРДЦА ПАРМЫ» ДО «ЗОЛОТА БУНТА»

Роман не пишется, как в фильме «Бриллиантовая рука»: шел, упал, очнулся – роман. Не бывает одной точки, после которой ты сразу понимаешь: да, я пишу роман! Он зреет потихоньку, и уже со временем, когда он интересует тебя все больше и больше, ты начинаешь писать.

Главным было мое впечатление от Чердынского края. Я по образованию искусствовед и мне было удивительно видеть природу этого места. Там я увидел многое, что было нарисовано в иллюстрациях к русским сказкам Прилепина.

Потом я начал интересоваться сказами. Русский фольклор сложился в XV веке, в те времена, когда русские вторглись на Урал. И те впечатления легли в основу русского фольклора. Явления этих диких образов Кощея, Бабы Яги, избушки на курьих ножках брали происхождение из некоторых прообразов и переносились в сказки. Поэтому уральский фольклор напрямую обязан своим появлением, своей образностью, своим сложением экспансии на Урал. Для меня это стало большим открытием.

Ну и в процессе я узнал, что там существовало княжество Пермь Великая, последнее древнерусское княжество на просторах нашей страны. Оно располагалось вокруг города Чердынь.

Все это постепенно сложилось, и мне захотелось написать роман об этом княжестве, в этой атмосфере – с одной стороны народческого Урала, а с другой – русской сказки.

«Золото бунта» – это очень сложносоставной роман. Часто его воспринимают, как писали московские критики, как «Угрюм-река 2». Я понимаю, почему они так считают. Потому что «Угрюм-реку» они не читали. На мой взгляд, «Угрюм-река» – это очень скучный, унылый роман времен соцреализма, который сейчас читать просто невозможно. Но они смотрели фильм «Угрюм-река», снятый Ярополком Лапшиным на Чусовой. А раз у меня тоже про Чусовую, значит, «Угрюм-река 2».

На самом деле роман «Золото бунта» построен очень сложно. Основой его сюжета является не классическая драматургия, а география. Я этот роман писал так, чтобы на каждом интересном месте на реке Чусовой происходило какое-то событие, чтобы это событие обязательно обыгрывало особенности данной географической точки. И, слава богу, это мне удалось. Теперь по этому роману можно объехать всю Чусовую, вспоминая на каждом месте, что в романе происходило. Разумеется, это не случайно, делал я это целенаправленно. В некотором смысле, мой роман был попыткой сделать ландшафт Чусовой интерактивным. Это во-первых.

Во-вторых, для этого романа я придумал идеологическую основу – восьмое церковное таинство стяжание души. Вообще, придумать восьмое церковное таинство – это нехилая задача. Это все равно что придумать четвертый закон Ньютона. Я очень горжусь своей придумкой.

В-третьих, этот роман написан особенным языком. Многие считают, что где-то в каких-то затерянных деревнях на Чусовой какие-то старушки разговаривали на подобном языке, а Иванов послушал и «заговорил» на таком же языке. Ничего подобного. Это искусственный конструкт, созданный умственным, целенаправленным усилием.

И в-четвертых. Мне же требовалось создать мир глазами людей XVIII века. Там много источников было, но главный – это книга Владимира Даля «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа». То есть во что люди верили на бытовом уровне, какие у них были приметы, какие представления о всякой нечисти. И на основе работы Владимира Даля я делал мировоззрение людей XVIII века. Для того чтобы написать этот роман, мне пришлось реконструировать саму систему сплавов «железных караванов», сам собирал материалы. Думаю, то, что я реконструировал, это достаточно близко к тому, что было на самом деле.

Ну, и наконец, в этот роман я вложил очень много себя, потому что это первый роман, который я написал как профессиональный писатель. Я 13 лет писал «в стол», никак не мог стать писателем. И, разумеется, у меня в душе накипела ярость: «Ну почему судьба и люди не подпускают меня к любимому делу?!». И эту ярость я вложил в своего героя Осташу, которого тоже не подпускали к любимому делу, хотя он и по натуре своей сплавщик, и по образованию сплавщик, и по роду своему обязан быть сплавщиком, а его не пускают на Чусовую. И вот из этих компонентов сложился роман. Я его писал два года, но, конечно, материалы по реке Чусовой я набирал дольше, я еще и книгу по Чусовой писал. Сбор материалов занял еще года три.

О ЛИЧНОМ

У меня все дни рабочие, потому что я всегда работаю. Даже если куда-то еду, я всегда думаю, что-то читаю – все равно это тоже работа. Сейчас встреча – это тоже работа. Просто я меняю виды писательской деятельности, и смена видов деятельности является отдыхом. Бывает, конечно, когда нет никаких дел и никуда не надо ехать, тогда я утром просыпаюсь, сажусь за компьютер и работаю. Но это не очень часто получается, потому что приходится очень много путешествовать. У меня принцип работы можно сформулировать так: смотри, что пишешь. То есть бывать в тех местах, которые ты описываешь, потому что это очень важно. И поэтому мне приходится много путешествовать. А работа за компьютером для меня – это не работа по часам. Я пишу, скажем так, по киношному принципу. То есть каждый день я себе ставлю целью написать какой-либо эпизод. Если я этот эпизод напишу за два часа – прекрасно, у меня весь день свободный. Если я его буду писать 10 часов – ну значит 10 часов.

Фото: Любовь Кабалинова, Президентский центр имени Б.Н. Ельцина