«70% судей — это бывшие секретари, для них все в порядке, они приспособились»

Судебную систему в России нужно реформировать, даже если кажется, что сейчас не самое подходящее для этого время. К такому выводу пришли участники дискуссии о том, что не так с российскими судами и как это исправить, прошедшей в Ельцин Центре. Спасать судебную систему предлагают за счет расширения практики использования присяжных, возвращения к советской модели суда с народными заседателями и традициям российской империи, а также за счет привлечения гражданского общества. 

It’s My City послушал спикеров и пересказывает самые важные их тезисы. В этом материале мы приводим сокращенное содержание выступлений журналиста, обозревателя «Новой газеты» и создателя правовой программы «Клуб присяжных» Леонида Никитинского, а также омбудсмена Свердловской области Татьяны Мерзляковой.

Леонид Никитинский: судам нужны заседатели и присяжные

— Два года назад еще кто-то мог спорить, там судьи могли возражать. Сегодня вся судебная система кончилась. За последнее время, по моему, самый убедительный пример как раз из Екатеринбурга — вспомним дело Евгения Ройзмана. Мы не говорим о политике, я расскажу вам как юрист. В сети «ВКонтакте», в группе «Евгений Ройзман» появился пост, условно криминальный, что-то не то было написано. Ройзману вменяют административное правонарушение (за демонстрацию символики команды Алексея Навального, которую власти считают экстремистской — ред.). Он говорит: «Помилуйте, а я никогда в сети „ВКонтакте“ не имел аккаунта. Проверьте, пожалуйста».

Его адвокат за два месяца до этого суда говорит полиции: «Ну это же элементарно. Не надо никаких свидетелей опрашивать, это интернет. В нем всегда остаются следы, ну, выясните. Ройзман говорит „Я этого не делал“. Посмотрите, это элементарно, кто сделал этот пост».

Полиция отказывается. Суд это пропускает. Ну, этого не может быть. Понимаете, есть презумпция невиновности в административном кодексе тоже. Она говорит, что человек может нести административную ответственность только при наличии вины. Эту вину должны доказывать органы дознания. Ройзман не должен доказывать, что он не верблюд. Ну так в два клика любой орган, который обладает соответствующей компетенцией, может выяснить, это он или не он. Но они просто этого не выясняют.

Мы не верим суду, а это важный параметр легитимности власти. Власть не может быть легитимна, если люди не верят хотя бы в одну из ее трех ветвей, например, судебную. Поэтому судебная реформа назрела. Она начнется, как только закончатся, так сказать, «известные обстоятельства», которые нам сейчас не позволяют об этом говорить.

Я предлагал, в том числе через Совет по правам человека, восстановить народных заседателей в судах, которые были при советской власти. Все судьи это поддерживали, говорили: «Да, нам это очень нравится». Конечно, при советской власти к заседателям много было всяких претензий, что это кивалые. Кивалые, не кивалые, а вот вернемся к делу Ройзмана. Если бы это было не единоличное решение судьи, а рядом сидели бы два любых народных заседателя — хоть из «Единой России», хоть из оппозиции, он бы это решение вынести не мог. Просто они бы ему сказали: «Ну, так не бывает. Нам сейчас адвокат все объяснил — ну, такого не может быть, и все».

И судье самому так легче, понимаете? Вы думаете, судьям это очень нравится? Вот в областном суде утвердили решение районного суда по Ройзмана? Да, конечно, это им не нравится, они вынуждены, им стыдно, это невозможно с точки зрения права, — заключает Никитинский.

Сделать судебную систему более открытой и справедливой можно также, если расширить практику использования присяжных, считает журналист. По его словам, в присяжные идут не только из формальных или обывательских соображений, когда людям приходит приглашение из суда, но и «социальное любопытство». Поэтому часто в коллегиях можно встретить интересных людей, способных выносить взвешенные и самостоятельные решения.

— Абсолютный миф, что там какие то там бездельники, во всяком случае, в то давнее время. Сейчас, может быть, все уже по-другому, но тогда (в 2000-х годах, когда Никитинский руководил сообществом «Клуб присяжных» — ред.) туда шли и предприниматели, и учителя, и это всегда был довольно интересный народ и совершенно неожиданные решения, — аргументирует журналист.

Никитинский признает, что иногда в работе присяжных могут быть перекосы в одну или другую сторону. Но по его словам, это издержки более открытой и независимой судебной системы.

— У меня была, например, в «Клубе присяжных» учительница физкультуры из Рязани, очень яркая женщина. Спрашиваю у нее: «А что за дела вы рассматривали?» Дело было такое: в Мордовии две женщины и два мужика напились. Кончилось тем, что они убили сторожа. Хотели еще за водкой поехать. И вдруг она мне говорит: «Я же учительница, я четыре часа убеждала коллегию и убедила, что эти мордовки молодые, что они заслуживают снисхождения». Я говорю: «А при чем тут снисхождение?» Она отвечает: «А потому что жизнь такая». Ну, вот, потому что жизнь такая, присяжные будут оправдывать, в частности, участников спецоперации, я в этом совершенно уверен.

Проблема еще в том, что и судьи, и прокуроры ненавидят суд присяжных лютой ненавистью. Это две расходящиеся ветви. Судебная система идет в обратную сторону от независимости. 

Кроме того, внутри судейского корпуса сейчас нет никаких людей, которые были бы заинтересованы в реформе. Они считают, что все в порядке, они приспособились. 70% судей — это бывшие секретари судебных заседаний, которые прошли всю эту школу, начиная с девочки, которая подневольная бегает, что-то записывает. А эта девочка счастлива, что наконец, получила судейский статус. У нее уже через пять лет будет пенсия, потому что все время, когда она была секретарем и помощником, вошло в стаж. Ну и зачем какие-то реформы? Не нужны им реформы совершенно.

Но на мой взгляд, никакого другого способа вытащить эту систему уже нет. Поэтому надо идти на риск. 

Татьяна Мерзлякова: на суды должно влиять гражданское общество

— Трудно что-либо сказать о судебной реформе, когда видишь все своими глазами. Я сделала все возможное и невозможное для того, чтобы судебная система нашей области была независимой. Видя какие-то несправедливые вещи, я старалась почти не влиять на судей.

Я жила во времена трех губернаторов. Губернатор Россель запрещал региональным министрам звонить в суд. И так оно и было. Сегодня эта тема продолжается, мы пытаемся сохранить суд независимым от власти. Но власть настолько разная, непростая. Как в Кремле несколько башен, так и у нас бывает всякое. Поэтому, мне показалось, этой независимостью не все судьи воспользовались как надо. Ведь одной независимости мало, должно учитываться гражданского общества. Судья — не господь бог, ему тяжело.

Самое резонансное дело у нас было по Егору Бычкову (экс-руководитель нижнетагильского отделения фонда «Город без наркотиков» — ред.), когда прокуратура Дзержинского района Нижнего Тагила попросила ему 12 лет колонии строгого режима за то, что он насильственно удерживал у себя людей. Хотя, на мой взгляд, это была реабилитация для людей, у которых были проблемы с наркотиками и иного варианта их родные не могли найти.

Мы встретились с прокурором Дзержинского района, чтобы понять, почему она это сделала. Она сказала: «Пока я здесь прокурор, никто насильственно людей удерживать не будет». А я говорю: «Почему мы не смогли на муниципальном, региональном, федеральном уровне обеспечить для наших ребят спасение от этой беды? Мы должны слушать немного позицию гражданского общества. Посмотрите, ведь туда везут десятки людей».

В итоге областной суд выпустил Егора Бычкова из-под стражи. Было много дискуссий по этому делу — с 12 лет парню изменили наказание на 2,5 года условно. Мне говорят: «Нельзя давить на суд». Но я давила не на суд, мы общались, пытались понять. Если общество будет молиться на суд, мы придем не к тому результату.

Могу привести еще примеры: по линии нашей правозащитницы Светланы Ганушкиной, занимающейся правами мигрантов и беженцев. Правозащитники глубоко знают тему, юриспруденцию, поэтому результаты есть. Для меня очень важно, когда гражданские активисты участвуют в судебных процессах. Поэтому у нас, может быть, меньше таких резонансных дел в сфере миграции, мы видим, кто должен быть депортирован, кто нет.

Мы дважды собирались с комиссией по делам беженцев ООН в Свердловской области. К нам приходили судьи, и мои коллеги с завистью брали решения наших судов, подписанные Евгением Шумковым (с 2018 по 2020 был председателем коллегии по административным делам областного суда, сейчас заместитель председателя суда по уголовным делам — ред.). Никому в голову не пришло, что больше трех месяцев нельзя содержать иностранных граждан в ЦВСИГах (центрах временного содержания — ред.), если это не прописано в законах. Никому в голову не пришло применять какое-то другое законодательство, а он, Шумков, применял все: и российскую Конституцию, и международное право.

Сейчас многие говорят, что Европейский суд для нас не пример. Но есть в Европейском суде 20 хрестоматийных решений, которые мы в Свердловской области брали в основу. 

«Лондонское дело» помните? Газета начала писать расследование о фармацевтической компании. Люди вышли на митинги против этой компании, и суд прекратил печатание этой публикации, так как она может повлиять на итоговое решение. Но ЕСПЧ постановил, что все-таки кроме независимости судов есть независимое общество, с которым нельзя не считаться.

Я сожалею, что сейчас нет ни гражданского общества, ни СМИ, которые бы смотрели на дела в рамках дискуссии. Один одну сторону поддерживает, другой — другую, и часто по политическим мотивам. Поэтому сегодня сложно сказать, что мы могли бы влиять на суд, как это было в начале 2000-х.

Несмотря на большую работу с судами, на мой взгляд, мы не получили нужного результата. Например, считается позитивным, что мы перевели кассационную инстанцию из Екатеринбурга и у нас есть независимый челябинский суд (он рассматривает апелляции на решения Свердловского областного суда — ред.).

Мы должны быть благодарны нашему Свердловскому областному суду — они воюют и с соцполитикой, и с муниципалитетами, если считают, что человеку надо помочь. Никто не может привести примеров, в которых бы суд встал на сторону чиновников, кроме дел о праве на жилище. Но в кассации мы получаем отмены решений.

Например, девочка-сирота жила в Сысерти с бабушкой-опекуном. Она поступила после 9-го класса в наш СУНЦ при УрФУ. И власти продолжали платить ей пособие, потому что дети-сироты, пока они получают общее образование, имеют право на поддержку по закону Свердловской области. Но счетная палата провела проверку и возмутилась: «Как можно, она же не в обычной школе училась, а в СУНЦе?». Хотя СУНЦ — это общеобразовательное учреждение. И все, челябинский суд отменил решение о выплате пособий. Бабушку заставили еще выплачивать эти деньги — 67 тысяч рублей. Мы долго бились, в итоге нашлись люди, которые просто отдали эти деньги бабушке, чтобы она заплатила. Не думаю, что от этого наше государство сильно разбогатело.

Депутат Госдумы Павел Крашенинников (уроженец Свердловской области, один из соавторов поправок к Конституции — ред.) мне доказывает, что есть большой результат в том, что мы получаем кассацию в других городах. Но я его пока не вижу. Результат будет, если мы будем спокойно работать с гражданским обществом.