В Ревде, по разным оценкам, от сталинских репрессий пострадали свыше 500 человек, сотни из них были расстреляны. Здесь находились три лагеря, а приговоренные к смерти покоятся в паре десятков километров от города — на полигоне НКВД на Московском тракте. Прошло почти 90 лет, но память о репрессиях в Ревде жива до сих пор, так как здесь все еще живут потомки тех, кто был в лагерях и погиб там или на расстрельном полигоне.
Сохранять данные о репрессированных удаляется во многом благодаря общественникам — членам Ассоциации жертв политических репрессий Ревды под руководством сына раскулаченных крестьян Владимира Гавриловича Масютина. С 2007 года он собирает информацию о пострадавших и погибших в 1930–1950-х годах, с его подачи в городе появился памятник репрессированным, вышла в свет книга о них.
Корреспонденты It’s My City съездили в Ревду, пообщались с детьми и внуками жертв сталинских репрессий и узнали, каково собирать по крупицам семейные истории и превращать их в памятники и мемориальные сборники.
«В нашей семье лагерная тема не поднималась. Было и было»
— Одно из моих детских воспоминаний — это как комендант лагеря верхом на сытом коне, одетый в кожанку с кобурой на поясе, размахивая нагайкой, выгонял ссыльных из бараков на работу. Из барака напротив нашего выползает такой старый дедушка, идти не может, комендант его нагайкой стегает и орет: «Или иди на работу, или я прямо здесь тебя пристрелю!» — вспоминает 85-летний председатель Ассоциации жертв политических репрессий в Ревде Владимир Масютин.
Родителей Владимира Гавриловича, проживавших на хуторе в Башкирской АССР, раскулачили в 1931 году и отправили на строительство Уфимского нефтеперерабатывающего завода. С началом войны, в 1941 году, семью Масютиных перевели в спецпоселение валить лес для нужд Белорецкого металлургического комбината. Отец Гавриил Сергеевич работал на лесоповале, бревна с которого везли волоком на лошадях, чтобы потом сплавить по реке Белая. Мать Анна Ивановна, как и другие женщины, работала на очистке срубленных деревьев от сучьев.
Владимир Гаврилович родился в 1940 году, еще в первом месте ссылки. По его воспоминаниям, большую часть времени дети были предоставлены сами себе, но с возрастом начинали помогать взрослым на лесоповале. Например, еще тогда маленький Масютин таскал сучья и приносил рабочим воду.
Со второй половины 1945 года по инициативе местных партийных и советских органов начался период массового освобождение спецпоселенцев . Только в 1946–1947 годах из спецпоселков было освобождено 326 611 человек — «бывших кулаков». В 1947 году освободилась и семья Масютиных, которая переехала из лагеря к родственникам, жившим в том же Башкортостане.
— Ни тогда, ни по прошествии времени в нашей семье лагерная тема не поднималась. Было и было, — говорит Владимир Гаврилович.
Масютин окончил школу, затем служил в ракетных войсках, а после поступил в Свердловский педагогический институт. В 1980 году устроился в заводоуправление Среднеуральского медеплавильного завода, в 2002 году вышел на пенсию, работал педагогом городской коррекционной школы и готовил детей по программе специализированной олимпиады. Но о своем лагерном прошлом Владимир Гаврилович никогда не забывал.
— В 1994 году вышло положение о возврате конфискованного имущества или его компенсации жертвам политических репрессий. Мы с братьями через суд стали добиваться компенсации за землю, дом, амбар, двух коров и двух лошадей, все данные сохранились в архивах. В итоге выплатили нам 9 тысяч рублей. Мы их поделили, и вышло так, что на мою долю по тем деньгам даже велосипед нельзя было купить, — говорит Масютин.
Масютин попал в Ассоциацию жертв политических репрессий случайно: шел по улице и увидел объявление о собрании среди реабилитированных в Общественном совете Ревды. Там Масютина заметил тогдашний председатель областной ассоциации Виктор Черкасов, который предложил включить его в состав правления ревдинского отделения. Потом Владимир Гаврилович согласился стать и председателем правления.
С самого начала своей работы в 2007 году главной задачей для Ассоциации жертв политических репрессий Ревды было создание памятника жертвам политических репрессий.
— Меня часто спрашивали, зачем нужен памятник, ведь есть целый Мемориальный комплекс на 12-м километре Московского тракта. Я отвечал, что 30 с лишним ревдинских рабочих были арестованы, расстреляны и закопаны на 12-м километре, а жили, работали, растили детей и мечтали о лучшей жизни в Ревде, — объясняет Масютин.
Общественник обошел весь город в поисках места для памятника, но ничего найти не удалось. Тогда Владимир Гаврилович обратился в краеведческую комиссию Ревды с просьбой найти подходящее место. Ему ответили, что такого места нет. В администрации города предложили разместить мемориал у Дворца культуры, но выяснилось, что в предложенном месте проходят подземные коммуникации, и памятник пришлось бы убрать при первых же работах на трубопроводе.
— Место в итоге я выбрал случайно: гулял от безысходности, поднялся на Угольную гору и понял, что это то, что надо. Я поговорил с настоятелем стоящего тут храма Архистратига Михаила отцом Алексием, тот не возражал, — добавил председатель ревдинской ассоциации.
Теперь в Ревде есть свой мемориальный комплекс. Он представляет собой кусок белого мрамора с надписью «Жертвам политических репрессий 1920–1942–1953 гг.» и каменные пилоны с именами 143 расстрелянных ревдинцев. На ограде позади мемориала прикреплены файлы с копиями дел репрессированных.
Деньги на памятник собирать было сложно. Десять тысяч рублей собрали члены ассоциации. Потом обратились к администрации, потому что, по мнению Владимира Гавриловича, возведение мемориалов жертвам политрепрессий — это все-таки обязанность властей на всех уровнях. Спустя пять лет после создания ассоциация получила из городского бюджета 50 тысяч рублей на заливку фундамента.
Камень для стелы за свой счет и своими силами привезла с мраморного карьера в Полевском дочь репрессированных ревдинка Елена Каражева. До торжественного открытия женщина не дожила: она скончалась в 2011 году, и теперь табличка с ее именем прикреплена к камню.
В 2015 году власти выделили 203 тысячи, на эти деньги установили первые четыре пилона с именами расстрелянных ревдинцев. В планах у ассоциации установить «стенку» с именами 230 узников ГУЛАГа из Ревды и памятник детям, пострадавшим от политических репрессий в отношении их родителей. Активисты надеются, что деньги на это даст городская администрация.
— Сами дети репрессированных до сих пор не могут отойти от того, через что им пришлось пройти, поэтому не очень доверяют людям, боятся лишний раз попросить помощь. Поэтому и нужна наша ассоциация — для увековечивания их памяти, — говорит Масютин.
Лагеря в Ревде
Из документов известно, что в Ревдинском районе были специальные зоны для репрессированных: лагерь МВД 523, исправительно-трудовой лагерь НКВД и ИТК НКВД 7. Также в Ревде находилась спецкомендатура, которая занималась размещением и построением лагерей по профилю. Где находились эти лагеря, неизвестно, следов от них не осталось, есть только почтовые адреса и записи в делах репрессированных.
Количество репрессированных тоже точно неизвестно. Масютин считает, что их было около 500 человек, а в государственном архиве Свердловской области утверждают, что в годы репрессий в Ревде было арестовано 387 человек, в Ревдинском районе — 326.
Среди репрессированных в Ревдинском районе можно выделить несколько групп. Во-первых, это бывшие военнопленные австро-венгерской армии, оставшиеся после окончания Первой мировой войны в России в местах, где находились лагеря военнопленных, и устроившиеся на работу в различные отрасли народного хозяйства. Среди них встречаются чехи, румыны, австрийские евреи.
Во-вторых, это перебежчики из Европы, в основном финны и белорусы из Польши, бежавшие от Великой депрессии 1930-х в надежде на лучшую жизнь в СССР. В-третьих, это трудпоселенцы, они же «раскулаченные», из разных районов страны, в том числе из Украины и Беларуси. Также были рабочие Ревдинского завода, священнослужители, «трудармейцы» из депортированных немцев Поволжья и репатрианты из Маньчжурии.
«От вашей неравнодушной позиции зависит наше будущее»
— Предметы для экспозиции приносили сами ревдинцы, у кого что осталось на чердаках, в вещах родителей. Портрет Дзержинского мы нашли сами в подвале дома, стоящего у подножия Угольной горы. Мы полагаем, что там был отдел НКВД, но точных сведений не сохранилось, — говорит замглавы ревдинской Ассоциации жертв политрепрессий и сотрудница «Демидов-центра» Елена Марченко.
Экспозиция «Репрессии и судьбы» находится в музее «Демидов-центра» в одном из коридоров первого этажа. На стенах висят портреты репрессированных, плакаты 1930-х годов, карты России, где отмечены все места, где располагались лагеря ГУЛАГа. На стеклянных стендах лежат дела репрессированных и собраны предметы быта сотрудников НКВД: пистолет «Маузер», настольный бюст Сталина, графин для воды, стакан в подстаканнике, черный бездисковый телефон.
Предки Елены Марченко прабабушка Любовь Алексеевна и прадедушка Георгий Васильевич Турухины жили в селе Байкалово Ирбитского уезда. В 1930 году их раскулачили и вместе с десятилетним сыном сослали в поселение на реке Вишера (сейчас Республика Коми), где они работал на лесоповале. В 1933 году с Георгием Васильевичем случилось «тихое помешательство»: он ушел зимой в тайгу и там замерз. Любовь Алексеевна прожила в лагере до 1947 года, когда ее, как и многих раскулаченных, освободили. Повзрослевшего деда Елены Марченко Аркадия забрали на фронт прямо из спецпоселения в 1942 году. Он дошел до Берлина.
— Моей бабушке Лилии удалось избежать спецпоселения, впоследствии она родила дочь Ольгу и сына Вадима — моего отца. Мои родители, бабушка и прабабушка приехали в Ревду в 1958 году, когда моего отца после окончания Горного техникума направили на СУМЗ, где он доработал до должности начальника цеха, а потом и замдиректора. Тема репрессий в моей семье не поднималась, пока в 2000-х годах, после смерти бабушек, отец не передал мне документы, потрясшие до глубины души: протокол допроса 1937 года и справки о реабилитации 1996 года, — вспоминает Елена Вадимовна
Это и стало толчком к изучению историй других репрессированных ревдинцев. Активно собирать материалы о репрессированных Марченко начала в 2014 году, когда работала в «Демидов-центре». Постепенно люди, до этого боявшиеся огласки и скрывавшие сведения о своих родных, стали приходить в музей, чтобы рассказать семейные истории.
Постепенно из них сложилась книга «Вечная память», изданная в 2020 году тиражом 80 экземпляров. 65 тыс. рублей на ее выпуск выделила администрация города. В книге три раздела с рассказами о политзаключенных, раскулаченных и репрессированных священниках, всего получилось 33 биографии. Пока экземпляры раздают только членам ассоциации. В будущем материалы будут еще дополнятся, к поиску данных хотят подключить школьников и студентов.
— Я в ассоциации состою примерно с 2016 года, хотя с Владимиром Гавриловичем познакомились раньше. Мы в одну церковь ходим. И я считаю, что одна из наших задач — сохранение памяти о всех репрессированных без исключения. Как сказано в предисловии к моей книге: «Люди! Проснитесь! От вашей неравнодушной позиции зависит наше будущее, будущее ваших детей и внуков!»
Членов нашей ассоциации становится все меньше, сейчас у нас состоит чуть больше 50 человек.
Мы стараемся поддерживать всех, поздравляем во все юбилейные даты, проводим мероприятия, но люди стареют и уходят. Тем более важно, чтобы память о репрессиях сохранялась, — рассуждает Елена Марченко.
Марченко выступает против репрессий, она хотела бы, чтобы ничего подобного больше не повторялось. Что касается Иосифа Сталина, который напрямую связан с репрессиями, то долго рассуждать о нем женщина не стала.
— Вы понимаете, Сталин был фигурой очень противоречивой. У него было и плохое, и хорошее. Под его руководством страна войну выиграла. Во всем этом историки должны разбираться, мы Сталиным не занимаемся. Поэтому я сейчас многого не знаю, я не буду сейчас никого судить, — разводит руками Елена Вадимовна.
«Не оставляю надежды найти могилу деда»
— Моего деда репрессировали дважды. Первый раз его после раскулачивания отправили на строительство Беломорканала, где он отработал пять лет от звонка до звонка. А в 1942 его арестовали за антисоветскую пропаганду уже в Первоуральске, в 1944 году он умер в колонии под Ревдой, причины смерти и место захоронения нам неизвестно, — рассказывает 77-летняя жительница Первоуральска Нина Дылдина.
О репрессированным деде Михаиле Дмитриевиче Борисове в семье старались не говорить. Иногда отец Нины Васильевны в разговорах упоминал о голодном детстве в 1930-х в Куйбышевской области и об аресте отца, но мать такие разговоры быстро пресекала, так как считала, что детям эта информация может повредить, например, при заполнении многочисленных анкет в Советском Союзе.
— Мы комсомольцы были, и мама считала, что лучше в анкетах мы напишем, что про деда ничего не знаем, чем правду — что мы внуки «врага народа». Из-за этого могли быть проблемы при поступлении в вузы или при устройстве на работу, — объясняет внучка репрессированного.
Все изменилось в 1990-е, когда по телевизору стали открыто говорить о сталинских репрессиях. Тогда Нина Дылдина начала предпринимать попытки что-либо разузнать о своем деде. Тогда она работала на Крылосовском известковом заводе, и однажды туда устроился мужчина, который, как ходили слухи, раньше работал в КГБ. Женщина спросила его о том, как получить информацию о своем репрессированном дедушке, но коллега лишь сказал: «Даже не суйся, все засекречено».
На какое-то время Нина Васильевна оставила поиски. Но общение с другими детьми и внуками репрессированных, которые в 1990-е тоже стали искать информацию о своих предках, подсказало как действовать. Сначала Нина Васильевна обратилась в архив Первоуральска откуда ее перенаправили в Свердловской областной архив в Екатеринбург.
— Я позвонила туда, мне на удивление быстро ответили: да, у нас есть дело Борисова Михаила Дмитриевича, приезжайте. Мы приехали в Екатеринбург с дочерью, нас провели в комнату, где на столах были разложены дела репрессированных, дали четыре часа на ознакомление и разрешили фотографировать страницы дела, — вспоминает Нина Васильевна.
Борисов Дмитрий Михайлович родился в 1883 году, с 1912 по 1917 год служил царским стражником (тултип: нижний чин сельской полиции в Российской империи) в селе Кротково Самарской губернии. После революции был обычным крестьянином. В 1930 году Борисова арестовали как кулака, осудили на пять лет и отправили на строительство Беломоро-Балтийского канала. После отбытия срока он отправился на Урал, где его дочь с семьей работали на строительстве Первоуральского новотрубного завода.
Борисов устроился работать кочегаром на Старотрубный завод. 13 января 1942 года арестован за «антисоветскую пропаганду»: по словам свидетелей, он сомневался в способности Красной армии победить немцев. 24 июня 1942 года, несмотря на ходатайство прокурора о высшей мере наказания — расстреле, осужден на десять лет тюрьмы.
— И это все, что мы смогли узнать из дела. Ни где сидел, ни как умер, было непонятно. Да и в самом деле были пропуски, мы заметили, что нумерация страниц нарушена. Я обратилась к работнику архива, мне посоветовали обратиться в УФСИН или МВД по Свердловской области. Я ездила в СИЗО-1 на Репина, жуткое, конечно, место, все эти лязгающие железные двери… Девушка в форме, сидевшая в комнате с решеткой на окне, передала мне телефонную трубку, чтобы я поговорила с работниками архива, и мне сказали, что в 1990-е был пожар и все дела уничтожены, — рассказывает Нина Дылдина.
В начале 2000-х племянник Нины Васильевны обратился с запросом в МВД по Свердловской области, но там ему ответили, что дела Борисова у них нет. Поиски на время прекратились, но возобновились в 2023 году, когда внучка репрессированного установила контакт с родственниками из Самарской области.
— Они к нам в гости приехали, стали деда вспоминать, ну мы и рассказали, как его ищем. И в разговоре всплывает, что племянник мой неправильно отчество в запросе указал: не Михайлович, а Васильевич! Мы впоследствии снова запрос отправили. Нам ответили, что в архиве МВД такое дело есть, и они могут нам выдать копию, — добавляет женщина.
В справке, выданной внучке репрессированного, значилось, что ее деда перевели из Свердловской тюрьмы в исправительно-трудовую колонию № 7 в Ревде. 1 декабря 1943 года его отправили на лечение в лагерный лазарет, где он умер 10 июня 1944 года и похоронен в могиле № 17. Но в документе ничего не говорилось ни о причинах смерти, ни о конкретном расположении могилы.
Тогда Нина Васильевна поехала в Ревду и обратилась в местный Совет ветеранов в поисках возрастных людей, которые могли бы что-то помнить о захоронениях репрессированных. В совете ей рекомендовали обратиться в Ассоциацию жертв политических репрессий, где она и познакомилась с Владимиром Масютиным и Еленой Марченко.
Масютин дал объявление в газету «Ревдинский рабочий» с обращением к жителям города предоставить сведения о местах захоронения репрессированных, но никто не откликнулся. Не помогли и обращения к краеведам и в администрацию городского кладбища.
— Мы с братом даже съездили на кладбище сами. Ходили по рядам с букетом искусственных цветов. Но на всех могилах самые ранние даты смерти 1970-е годы. Я в какой-то момент мысленно обратилась: «Дед, помоги! Дай знак!» И в этот момент на дорожку вышел матерый серый полосатый кот, посмотрел на нас и замяукал. Мы отдали ему всю еду, которую с собой взяли для поминок. Кот потом по своим делам побежал, а я все думаю, а не был ли он каким-то знаком, который мы тогда не разгадали? А цветы мы на кладбище оставили, просто привязали к одной из берез, — вспоминает Нина Васильевна.
Поиски могилы Дмитрия Борисова пока ничего не дали, но Нина Васильевна считает, что помощь ассоциации в увековечивании памяти ее деда все равно неоценима. Усилиями Василия Масютина имя Дмитрия Михайловича внесено в список погибших от репрессий на Угольной горе. Елена Марченко записала рассказ внучки Борисова и собирается включить его биографию во второй том своей «Книги памяти».
— Я не состою в ассоциации, но готова им помогать, чем могу. Хочу вложиться финансово в издание книги Елены Владимировны. Мне уже 77 лет, и я тороплюсь. Хочется увидеть, как сохранится память Дмитрия Михайловича, погибшего из-за неосторожных слов. Не оставляю надежды найти могилу деда, даже если это братское захоронение где-то в лесу. Хочу поставить памятник, чтобы иногда туда приезжали дети, внуки и правнуки и помнили времена, которые не должны повториться, — заключает Нина Дылдина.