«Мне становится страшно от того, что память о репрессиях стараются стереть»

В первой половине XX века север Свердловской области был одним из лагерных центров, куда ссылали осужденных со всей страны. Городом, где находилось сразу несколько спецпоселений, был Серов, который до 1939 года назывался Надеждинском. Более 130 тыс. кулацких семей выселили из Украины, Ставрополья, Татарстана и других регионов на Северный Урал. Они жили в спецпоселениях — в бараках за колючей проволокой. Хотя и жители города тоже подверглись репрессиям. В окрестностях Серова с 1926 по 1952 год осудили 1951 человека, 863 из них расстреляли .

Память о том времени сохраняют дети репрессированных, объединенные Ассоциацией жертв политических репрессий города Серова. С каждым годом их становится все меньше. It’s My City отправился в Серов и познакомился с оставшимися в живых потомками репрессированных уральцев, немцев и украинцев, которые не по своей воле обосновались на севере области.

«Двухмесячным младенцем отправилась в ссылку»

— Я родилась 1 января 1930 года в деревне Маслово Куртамышского района Курганской области. Когда мне было всего два месяца от роду, попала в ссылку, всю нашу семью раскулачили и отправили на Сосьву. В нашей семье тогда было семь человек — пятеро взрослых, мой двухлетний брат и я младенец. Всех посадили на телеги и под конвоем отправили на железнодорожную станцию, оттуда в вагонах для скота перевезли сначала в Сосьву, а потом на Кашай, в глухую тайгу, где не было ничего, — рассказывает 96-летняя Евгения Романова Малинова.

Женщина сидит за столом в своей квартире, где на серванте стоят черно-белые фотографии умерших родственников, над входной дверью висят портреты ее и мужа, написанные маслом, возле стола стоит кресло-качалка, подаренная детьми. Рядом сидит Галина Павловна Рукавицына, 89-летняя улыбчивая женщина, тоже дочь репрессированных, пришедшая поддержать подругу.

— На Кашае ссыльные сами строили себе дома, выходило по одной избе на три семьи, жили в немыслимой тесноте. Мужчины работали на лесоповале, женщины собирали живицу, смолу кедров, которую применяли для изготовления скипидара и канифоли. Моей маме удалось устроиться в ясли, куда размещали совсем маленьких детей спецпоселенцев, — продолжает Евгения Малинова.

Начало массовому переселению раскулаченных положило постановление ЦК ВКП (б), принятое 30 января 1930 года. Уже в марте в Надеждинский район (с 1939 года Серовский) прибыло более 25 тысяч спецпереселенцев с Северного Кавказа и Курганской области. К ноябрю 1931 года количество раскулаченных, в основном из Украины и Татарстана, достигло 87 тысяч. У спецпереселенцев отнимали все, зачастую они оказывались на севере Урала в летней одежде. Они строили поселки своими руками в труднодоступных местах, не приспособленных для строительства жилья, работали в тяжелейших условиях на лесозаготовках, недоедали.

— У нас в семье не любили говорить на эту тему, было и было. Условия, конечно, тяжелейшие были, но, может, потому что я все это еще ребенком прошла, закалилась так, что до девяносто шести дожила, — добавляет Евгения Романовна.

В 1933–1936 годах массовое переселение раскулаченных завершилось. С 1935 года спецпоселенцев стали постепенно восстанавливать в правах, им вернули избирательное право, а их дети смогли учиться во всех видах учебных заведениях. Но сохранились ограничения на свободу передвижения и выбора места жительства.

Семья Евгении Романовны так и не уехала из Серова. Они переселились из спецпоселения в бараки на Первом разъезде близ Серова, где жили рабочие металлургического завода. Отец устроился плотником на металлургический завод, а мама в швейную мастерскую, маленькая Евгения пошла в школу.

— Никто нас детьми «врагов народа» не называл, потому что все дети и сами были из ссыльных, — добавляет Малинова.

Во второй половине 1930-х, когда террор в стране стал тотальным, в Надеждинском районе раскулаченные подверглись повторным репрессиям. Среди арестованных большинство были бывшие крестьяне с начальным образованием, ставшие лесорубами, грузчиками, рабочими на заводах. Им предъявили обвинение по пункту 6 статьи 58 («Шпионаж и подрывная деятельность в пользу иностранного государства»). По этой статье выносили одну мера наказания — расстрел.

— В марте 1937 года моего дедушку Михаила Петровича арестовали за «антисоветскую пропаганду», а уже 9 сентября расстреляли. Он кому-то до ареста что-то не то сказал. У нас в семье уверены, что дело сфабриковано по доносу. Но даже и сказал бы чего про советскую власть, так за это расстреливать нужно разве? — риторически спрашивает Евгения Романовна.

Ее отец умер в 1939 году от перенапряжения во время погрузочных работ — сказалось подорванное во время ссылки здоровье. Других членов семьи Масловых (девичья фамилия Евгении Малиновой) повторные репрессии не коснулись.

Во время Великой Отечественной войны ссыльнопоселенцы продолжали работать в тылу — «врагов народа» на фронт не забирали. После войны Евгения Романовна окончила медицинский техникум, работала фельдшером, а потом до пенсии в городской санэпидемстанции. Вышла замуж, родила детей. В 1970-х получилось переехать из барака в квартиру в Серове.

— Жизнь прожила хорошо, жаловаться наше поколение не привыкло. Всегда помним, что может хуже быть, чем сейчас. Что помнит о нас государство — хорошо. 1800 рублей к пенсии полагается как дочери спецпоселенцев да 50% скидка на оплату ЖКХ. Доживу как-нибудь, — заключает дочь репрессированных.

«Может, так и надо: лес рубят, щепки летят»

У Галины Рукавицыной, подруги Евгении Романовны, схожая судьба. Ее родителей, украинских крестьян из хутора под Мариуполем, раскулачили в 1930 году и отправили в вагонах для скота на Урал. По пути следования состава на Ивдель поезд остановился на небольшой станции, где к вагонам подошел человек в форме НКВД и предложил работать ссыльным на лесопильном заводе и перейти в другой состав. Павел Сергеевич Шевченко, отец Галины, решил, что «где промышленность, там жизнь» и с семьей перебрался в другой поезд.

Всех их привезли в спецпоселение Черноярка под Надеждинском, где репрессированные жили во времянках и шалашах. 

— Места там были низменные и болотистые, мама рассказала, что каждый день сушила на кустах отсыревшую одежду и белье, — добавляет Галина Павловна.

В середине 1930-х семье Шевченко удалось перебраться из Черноярки в бараки на Первом разъезде под Серовом. Отец и мать устроились на металлургический завод, в 1937 году у них родилась дочь Галина.

В том же году арестовали отца и его братьев Ивана и Константина. Их отправили в тюрьму в Свердловск, Ивана расстреляли почти сразу, возможно, из-за его упрямого характера, предполагает Галина Павловна. Женщина вспоминает рассказы отца о том времени: забирали арестованных из камер в пять утра, отвозили на 12-й километр Московского тракта, где находилось стрельбище НКВД, и там расстреливали. Отец и второй дядя этой судьбы, к счастью, избежали.

— Папа вспоминал, что их с братом спасло то, что хорошо пели украинские песни. Когда конвоиры приходили за арестованными, начальник говорил про моего отца и дядю: «Этих пока оставьте, пусть поют». А когда в 1938 году Ежова сняли, то их отпустили домой, — рассказывает дочь репрессированных. 

Судьба Галины Павловны схожа с судьбой Евгении Романовны: жизнь в бараках, голод во время войны, такой сильный, что женщина вспоминает его как «постоянное, мучительное желание есть, доходящее до слез». В послевоенные годы Галина Павловна окончила Краснотурьинский строительный техникум, работала в отделе капитального строительства Серова, создала семью. В пятидесятых начала ездить в Украину к оставшимся там родственниками. Связь с ними прервалась в 2022 году.

— О том, что произошло с нашей семьей в тридцатые, мне сложно однозначно судить. С одной стороны, хребет крестьянству сломали, в с другой стороны, как было индустриализацию проводить иначе? Может, так и надо: лес рубят, щепки летят. Кто-то должен за страну пострадать, — рассуждает Рукавицына.

«История спецпоселений до сих пор неизвестна»

— Почти все, кто здесь жили — ссыльные родом с Украины. Родители мои под Харьковом жили, там их раскулачили и в 1930 году сюда отправили лес валить, — говорит 77-летний житель Серова Сергей Зеленский.

Новокаквинский микрорайон отделяет от Серова река Каква. Здесь в 1930-х годах находилось спецпоселение, где раскулаченные валили лес. О прошлом напоминают названия улиц района — Сплавщиков, Деревообделочная, Транспортная, Лесная. Практически все дома здесь — это бараки, построенные руками ссыльных. Стены деревянных зданий уже покосились, окна заколочены.

Вплоть до 1980–1990-х годов тут жили люди, потом многие переехали в город. Сейчас оставшиеся дома используют как дачи, но и им, по словам Сергея Зеленского, скорее всего, осталось недолго. 

— У меня у самого и здесь как бы летний домик, огород развожу, на шашлыки с друзьями приезжаю. Вырос я здесь, раньше тут хорошо было: тихо, речка рядом, соседи все дружные, по праздникам украинские песни пели, такие красивые! А сейчас, по слухам, здесь землю будут выкупать и строить коттеджи, бараки снесут и памяти об этом месте не останется, — добавляет Сергей.

В окрестностях Серова в 1930-х построили множество спецпоселений, некоторые назывались в честь родины раскулаченных из Украины, например, Северный Крым, Зеленая Украина. Названия других до сих пор сохранились на карте района — Сосьва, Первый разъезд, Филькино, Шегультан.

Строительство поселков во многом было стихийным, сроки запланированного строительства постоянно срывались из-за нехватки стройматериалов, рук и недостаточного финансирования. Тем не менее вокруг Серова в конце концов появилось почти сорок спецпоселений. Многие из них после ослабления репрессий были заброшены, от них остались только названия.

О Ново-Каквинском спецпоселении, где жил Сергей Зеленский и его семья, тоже известно очень мало, никто не знает, в каком году его основали и сколько людей там содержалось, говорит краевед-любитель Марина Матафонова. Выйдя на пенсию, она начал искать сведения о своих предках и постепенно заинтересовалась историей родного города в целом, в том числе историей репрессий.

— В архиве содержится тысяча неоцифрованных документов, и поиски информации мне приходится проводить вручную. Сейчас через объявление на своей странице в ВК ищу детей репрессированных, которые могли бы рассказать о местах ссылок, но пока не очень успешно. Не знаю, будет ли когда-нибудь написана история всех спецпоселений, — говорит Матафонова.

«Моего отца обзывали фашистом»

В Серове есть мемориал жертвам политических репрессий. Место для него подбирали долго, в течении пяти лет. Изначально администрация города предложила установить памятник у проходной на металлургический завод, но потом от этой идеи отказались. Затем рассматривался вариант с аллеей лиственниц у Вечного огня, но оказалось, что это место памятник само по себе, и согласовывать здесь новое строительство нужно через Москву. Наконец памятник установили на месте взорванного в советское время Спасо-Преображенского собора — во дворе дома на площади Металлургов.

Выбор места понравился не всем жителям, так как многие просто не хотели видеть рядом со своим домом мемориал, напоминающий не о самых радостных событиях.

«Почему наши начальники не ставят памятники возле своих домов? Раньше ходили разговоры о строительстве часовни на этом же месте. Почему не сделали? Куда приятнее смотреть на часовню, чем на черный и мрачный памятник», — возмущалась жительница Серова Наталья Елизарова в разговоре с журналистами газеты «Глобус».

Тем не менее 13 июля 2018 года памятник торжественно открыли. Он представляет собой две черные плиты на каменном постаменте. На одной выгравирована карта Советского Союза за тюремной решеткой, прутья которой сжимают две руки, ниже вьется спираль колючей проволоки. На другой плите надпись: «Мы потомки. Чтим и помним вас». 

От мемориала две лестницы ведут к небольшому пригорку, на вершине которого лежит груда камней — все что осталось от взорванного в ночь с 12 на 13 июля 1931 года Спасо-Преображенского храма. В 2006 году в центре Серова был освящен новый собор Преображения Господня, в 2014 году на месте разрушенного храма установили поклонный крест, а в 2016 — каменную арку с колоколом.

— Здесь хорошее место для мемориала. Храмы ведь тоже в каком-то смысле жертвы репрессий, — говорит член Ассоциации жертв политических репрессий города Серова Светлана Альбертовна Михель.

Предки Светланы Альбертовны — поволжские немцы, до Гражданской войны жившие в селе Ключи Саратовской губернии (сейчас территория Волгоградской области). Спасаясь от голода в Поволжье в 1921–1922 годы, прадед Светланы Бальтазар Бальтазарович Михель перевез всю семью под Москву — сначала в Серпухов, а затем в Видное. В 1930-х его сын Альберт Бальтазарович (двоюродный дед Светланы) устроился водителем на Московский коксогазовый завод и впоследствии получил должность начальника гаража директора предприятия.

Когда в 1941 году началась Великая Отечественная война, Альберт Бальтазарович получил бронь на заводе, а 6 сентября того же года его отцу и брату Христиану с семьей пришли предписания о депортации в Казахстан. 28 августа 1941 года указ Президиума Верховного Совета СССР ликвидировал Автономную республику немцев Поволжья, началась тотальная депортация немцев. В последующие месяцы депортация коснулась всех немцев европейской части России. За годы войны в Сибирь, Казахстан и Урал насильно переселили до 950 тыс. человек.

Несмотря на то, что самому Альберту Бальтазаровичу не пришло предписание из-за брони, он все равно собрался ехать с семьей. Его отговаривал начальник, предлагал избавиться от немецкой фамилии и поменять ее на фамилию Михеев, но Альберт Бальтазарович отказался. Их всех 13 сентября 1941 года погрузили в вагоны и отправили в Среднюю Азию.

В конце сентября 1941 года семья Михелей прибыла в Южный Казахстан на станцию Сырдарья. Там их встретили финны, которых перевезли сюда раньше, и приветствовали такими словами: «Вот и вас на погибель привезли». Семью поселили в саманной хижине, а работать отправили в местный совхоз.

— Отец, ему тогда десять лет было, всю жизнь вспоминал сильный голод. Приходилось есть сусликов, ежей, ловили в степи черепах.

Выжили только потому, что деда тогда отправили в Челябинск, где его взял водителем директор местного завода, и он смог продукты присылать и сам иногда в отпуск с хлебом и картошкой приезжал, — рассказывает Светлана Альбертовна.

В марте 1942 деда Светланы Христиана забрали в «трудовую армию». Официально в годы войны такого термина не существовало, это называлось «мобилизацией для принудительной трудовой повинности» в составе рабочих отрядов и колонн, включенных в систему НКВД. Формировались «трудармии» из «неблагонадежных граждан», в том числе из представителей депортированных народов.

Христиана как раз мобилизовали в такую «трудармию» в Челябинск. В том же году его перевели в Карпинск (в 1933–1941 годы назывался рабочим поселком Угольный), где он работал слесарем на угольном разрезе, жил в бараках за колючей проволокой. Осенью 1944 года Христиану удалось перевезти семью из Казахстана на Урал.

— Папе тогда было четырнадцать лет, он прошел в третий класс. 

В школе дети узнали, что он немец, и стали дразнить. Моего отца обзывали фашистом, он не стерпел и дал одному мальчику в глаз. 

Это оказался сын заведующей местного детского сада. Деда вызвали в школу, отца поставили на учет. Когда ему исполнилось 16, выдали путевку в Серов в ремесленное училище, — рассказывает Светлана Альбертовна.

В Серове ее отец Альберт учился на помощника машиниста. Уехать из города, чтобы повидать родных, он не мог. По воспоминаниям Светланы Альбертовны, которая родилась в 1952 году, ее отец до амнистии 1956 года должен был еженедельно отмечаться в комендатуре.

Альберт всю жизнь проработал машинистом на металлургическом заводе. Его дочь Светлана получила высшее педагогическое образование, работала учителем русского языка, а затем на заводе в отделе профобучения, а также в центре занятости.

Об истории своей семьи Светлана Альбертовна узнала только в 2014 году, когда переехала к заболевшим родителям, чтобы ухаживать за ними. Она решила расспросить мать и отца об их прошлом, о предках, чтобы все записать и сохранить. До этого поднимать эту тему в семье было не принято.

— То, что я узнала, конечно, произвело на меня сильное впечатление. Все происшедшее с нами, другими людьми абсолютно несправедливо. О таком надо помнить и никогда мне забывать. Сейчас мне становится страшно от того, что память о репрессиях стараются стереть, закрывают архивы, ставят памятники Сталину. Всего этого не должно быть, — заявляет Светлана Михель.

«Мама плакала, узнав о смерти Сталина»

Филиал Ассоциации жертв политических репрессий заработал в Серове в 1998 году. Долгое время организация существовала без собственного помещения, а затем занимала комнату в серовском отделении Всероссийского общества слепых и только в 2021 году получила постоянное помещение в Союзе ветеранов.

Офис ассоциации представляет собой небольшую комнату со столом с компьютером, парой офисных стульев и шкафов у стены, на полках которых, кроме папок с бумагами и грамот, стоят четыре книги о репрессиях в Серове — «Нас гнали этапом» и «Колокола судьбы „кулацкой“» историка-любителя Сергея Маслова, «Заложники истории» и «Не изъять из памяти…» серовского библиотекаря Марины Демчук.

Серовское отделение ассоциации возглавляет 80-летняя Светлана Ивановна Албычева. Она тоже является потомком репрессированных «кулаков». Дедушку и бабушку вместе с мамой Веры Ивановны раскулачили и выслали из Украины на Урал в 1930 году в спецпоселение Чары под Серовом. В том же году туда же отправили семью отца из Челябинской области.

Дед со стороны матери Пивненко Степан Лукьянович умер в 1933 году от истощения прямо на лесоповале. Вера Ивановна вспоминает, как родители ей рассказывали, что труп деда был весь изъеден гнусом. Семья работала на рубке леса, жила в бараке, в котором было так холодно зимой, что ссыльнопоселенцам приходилось по ночам разводить костры на улице, иногда люди замерзали насмерть.

В 1947 году родителей Веры Ивановны реабилитировали, они переехали на Первый разъезд. Отец и мать председательницы ассоциации всю жизнь проработали на металлургическом заводе. Вера Ивановна после школы выучилась на бухгалтера и проработала по специальности до пенсии.

— Как и многим детям репрессированных, родители неохотно рассказывали о прошлом. Возможно, так силен был у них страх, а может, они не считали, что с ними поступили как-то несправедливо, воспринимали случившиеся с ними как стихию. Я помню из детства, как в 1953 году мама плакала, узнав о смерти Сталина, — рассказывает Албычева.

В Ассоциацию жертв политических репрессий Вера Ивановна вступила в 2013 году. Ее профессия помогла выбить у администрации финансирование: женщина составила смету на год (вышло около 60 тыс. рублей), подала ее в мэрию, а чиновники согласились выделять эту сумму на существование ассоциации. Большая часть суммы, около 20–25 тыс. рублей, уходит на празднование Дня памяти жертв политических репрессий 30 октября — на торжественную церемонию и возложение цветов у мемориала. Ассоциация поддерживает детей репрессированных: руководство организации ездит по домам, поздравляет с юбилеями, дарит подарки.

Сейчас в ассоциации состоят 280 человек, 32 из них живут в деревнях. Средний возраст членов ассоциации 85 лет, в основном это женщины — дочери и внучки репрессированных. С каждым годом их становится все меньше.

По словам Веры Ивановны, последний пункт дети репрессированных считают самой необходимой льготой и именно по этой причине чаще всего вступают в ассоциацию.

— Поколение детей репрессированных — это чистые, не озлобившиеся люди. Это люди, которые нашли в себе силы, чтобы продолжать жить, заводить детей, честно работать, не жаловаться на судьбу, не жить прошлым, а выстраивать свою жизнь заново, невзирая ни на какие трудности, — убеждена Вера Ивановна

Поделись публикацией: