В Екатеринбург с концертом приехал Джей-Джей Йохансон (Jay Jay Johanson). После выступления в «Телеклубе» журналисту «It’s My City» удалось поговорить с музыкантом из Швеции и узнать, почему жизнь певца — это декаданс, из-за чего в течение двадцати лет Джэй-Джэй ежедневно думал о самоубийстве и кем в будущем должен стать его сын.
IMC: Ты часто говоришь в интервью, что не чувствуешь себя частью шведской музыкальной сцены. Почему?
JJJ: Я вряд ли смогу это объяснить, но попробую. Давно, в 90-е, было время, когда я чувствовал себя частью музыкальной сцены Скандинавии, я чувствовал свою причастность к тому, что происходило в музыке Дании, Норвегии, Швеции, Финляндии. А чуть позже это чувство у меня пропало. Швеция — очень маленькая страна, и все интересное в основном происходит в Стокгольме, который является просто крошечным городком. Мы, музыканты, живущие в этом городе, часто встречаемся в ресторанах, барах, кофейнях. Мы знаем друг друга, мы говорим комплименты, но это, пожалуй, и все, на этом наш интерес друг к другу заканчивается. Мы работаем в разных студиях, и мы стараемся не слушать, кто и что сочиняет, поэтому со временем появляется чувство, что в музыкальном мире Швеции вообще ничего происходит. И согласись, довольно трудно ощущать себя частью того, чего нет. Ну и помимо этого, мне кажется, что моя музыка не очень нравится людям в Швеции.
IMC: В таком случае, какая музыка им нравится?
JJJ: Если говорить обо всем населении Швеции вместе взятом, то мы придем к разговору о людях, которые слушают поп-музыку и не поп-музыку. И если так, то тогда, чтобы узнать вкус большинства, нам нужно просто взглянуть на тех исполнителей, которые на первой строчке в чарте. Обычно их занимают самые скучные музыканты, очень редко случается, что на первом месте топа оказывается кто-то действительно стоящий. По моим подсчетам такое бывает раз лет в десять, не чаще. Лично я никогда не стремился попасть на первую строчку чарта, песни в котором выбирает большинство плохо разбирающихся в музыке людей. Я всегда считал и до сих пор считаю свою работу альтернативной, экспериментальной, если хочешь. Мне так интересней творить, и я так себя чувствую более свободным, на меня не давят никакие звукозаписывающие компании, я не обязан делать то, что хорошо продается, я всегда могу делать то, что хочу. Правда, иногда бывает жаль, что такую работу невысоко ценят, и она плохо оплачивается.
IMC: А был момент в твоей карьере, когда пришлось сделать выбор между альтернативной музыкой и музыкой для масс?
JJJ: Если вернуться к релизу диска «Antenna», когда неожиданно американские продюсеры заинтересовались мной и стали фокусироваться на моей карьере — это был первый раз, когда лейбл имел полное влияние надо мной. Это выражалось каждый раз по-разному, но обычно они говорили: «Песен, похожих на эту должно быть больше, мы хотим, чтобы твой продукт лучше продавался, ты должен делать это и это, ты должен выглядеть так и так». До этого диска вообще никто и никогда не пытался повлиять на процесс моей работы, поэтому когда все только началось с ребятами из Америки, с одной стороны это было непривычно и не по нраву мне, а с другой, я радовался, что есть люди, которым явно небезразлично то, что я делаю. И, конечно, из-за этого я стал их слушать, и выполнять все, что они говорили, но я очень быстро понял, что это никак не влияет на мой голос, это никак не помогает мне в создании новых идей, и это в какой-то момент стало сильно расходиться с моим представлением о том, что такое процесс написания музыки. Вот тогда я решил не следовать их советам, и переехал обратно в Швецию. Но в самом начале жизнь в Америке казалась мне веселой. Помню, как однажды я выступал в качестве ди-джея на вечеринке с Уитни Хьюстон и Кристиной Агилерой. Все ди-джеи играли там очень легкую музыку, а я сводил Daft Punk одновременно с Брюсом Спрингстином. И Кристина Агилера подошла ко мне и спросила: «Слушай, ты бы мог ставить по одной песне и не мешать их вместе?» Но, конечно же, я не мог этого сделать. Было так здорово играть сразу две песни! И знаешь, это ведь не просто история. В музыкальном бизнесе всегда есть важные люди, которые могут подойти к тебе и сказать, что ты должен делать. И надо для себя решить, сможешь ты следовать их указаниям или нет. Я решил, что не смогу.
IMC: Но ты ведь понимаешь, что если бы ты следовал их советам, то, возможно, стал бы очень популярным.
JJJ: Да, но это не важно для меня. Думаю, что слово «популярность» я вообще не могу правильно понять и прочувствовать, потому что я никогда не был популярным. И я не жалею, ведь быть альтернативным музыкантом намного веселее, интереснее и это гораздо больше дает твоему творчеству. Когда я выпускаю альбом, никто не давит на меня и не говорит, что следующий должен звучать точно так же, как и этот.
IMC: Я читала, что ты записываешь идеи для песен в дневник на шведском, а позже берешь их за основу, и пишешь стихи на английском. Почему бы просто не писать и петь на шведском?
JJJ: Во-первых, я думаю, что если бы я писал на шведском, то моя аудитория была бы намного меньше, чем сейчас. И, во-вторых, если бы я писал стихи на шведском, то моя лирика была бы слишком откровенной, и в таком случае мне было бы намного сложнее исполнять свои песни.
IMC: И все-таки, иногда ты поешь на шведском? Может, для себя? Какие-то традиционные песни?
JJJ: Бывает, конечно, но очень редко. У меня ведь 5-летний сын, и, конечно, иногда мне приходится петь для него на шведском языке. И ему нравится некоторая шведская музыка, которая ужасно не нравится мне. Впрочем, это не так важно, главное, что он уже интересуется музыкой, и если это будут шведские песни, то пускай.
IMC: Итак, через 11-12 лет, когда он придет к тебе и скажет: «Папа, я хочу стать музыкантом. Как ты думаешь, стоит?» Что ты ему ответишь?
JJJ: Ох, это было бы здорово! Особенно, если бы он стал ударником в моей группе! Я бы очень хотел, чтобы он во время концертов, стоял со мной на одной сцене. Я мечтаю, чтобы он вырос творческим мальчиком, и чтобы все решения давались ему легко. Надеюсь, что у него будет все иначе, нежели было у меня с моими родителями. Когда я рос, мой папа мечтал, чтобы я работал в его компании и делал то, что делает он, но я пошел по иному пути. И я всегда надеялся, что у моей революции будет хоть какой-то смысл в будущем, и я думаю теперь, когда у меня есть сын, смысл в ней будет. Если мой мальчик решит делать тоже, что и я делаю, это будет здорово, впрочем, если он захочет работать в банке, то пускай, я поддержу его во всех его желаниях. Вообще, я надеюсь, что когда он подрастет немного, мы с ним будем очень хорошими друзьями, и между нами не будет отношений «отец-сын», какие есть во многих европейских семьях до сих пор.
IMC: Правильно ли я поняла, что твои родители не особо поддерживали тебя, когда ты решил стать музыкантом?
JJJ: Нелегко ответить. Они «как бы» поддерживали меня, но когда им стало ясно, музыка — это единственное, что важно для меня в жизни, они очень сильно испугались. И я думаю, что они до сих пор напуганы, потому что по их мнению, моя жизнь — это декаданс. Она кажется им слишком неправильной и опасной. Они не понимают, что писать песни, петь, выступать для меня на 100% является настоящей работой.
IMC: Что именно им кажется опасным?
JJJ: Мои родители, да и не только они, до сих пор верят, что все музыканты живут по принципу «секс, наркотики, рок-н-ролл» — это первое. Ну и второе — им просто кажется, что я не могу быть уверенным в завтрашнем дне, я не могу наперед знать, будут ли у меня деньги и дом. Особенно часто они стали со мной об этом говорить, когда у меня появился ребенок и жена. Им бы хотелось, чтобы я стал разумным отцом семейства, обеспечивающим их, а не человеком, который из-за концертов постоянно покидает дом.
IMC: Но если не брать в расчет их мнение, ты считаешь себя разумным отцом семейства?
JJJ: Я думаю, что да. Это для меня лишь недавно стало интересной темой, и теперь с моими музыкантами я говорю про семью и детей очень много. Обычно мы выступаем всей группой в пять человек, а не как сегодня вдвоем, и у каждого из нас есть дети, и в общем-то мы считаем сами себя хорошими отцами. Сама посуди, мы играем от 60 до 100 концертов в год. А все остальные 265 дней мы проводим дома с семьей и детьми. К тому же, большинство людей, у которых нормальная работа, уходят из дома очень рано, когда дети еще могут спать, а приходят очень поздно, и большую часть дня дети проводят с няней. А мы 265 дней точно проводим с ними все свободное время, и получается, что мы, музыканты, заботимся о детях намного больше, чем другие люди. А также я думаю, что для детей это здорово, когда их родители занимаются чем-то творческим! Мы берем их с собой на концерты или даже на студию, и им кажется это таким интересным. Конечно, правильней спросить будет о ребят, когда они подрастут, какими отцами мы были. Но вот, например, у нашего ударника дочь, которой 19. Я очень много общаюсь с ней. Она выросла под опекой родителей, которые всю свою жизнь в разъездах, но несмотря на это, они очень ответственные и дали ей хорошее образование.
IMC: Насколько сильно поменялась твоя жизнь после того, как у тебя родился сын?
JJJ: Когда я увидел своего ребенка первый раз в жизни, я осознал, что больше никогда не буду думать о том, чтобы убить себя. С тех пор, как мне стукнуло четырнадцать и до до того времени, как у меня родился сын, пять лет назад, я думал о суициде каждый день. Но когда я увидел своего мальчика, эта мысль исчезла из моей головы. Теперь я несу ответственность не только за себя. И я не могу решать какие-либо личные проблемы самоубийством. Поэтому мне кажется, что рождение сына, было одним из самых значимых со всех точек зрения событием в моей жизни.
IMC: 20 лет думать о самоубийстве! Почему?
JJJ: Я не знаю. Эта мысль была у меня не из-за того, что моя жизнь трудная, нет. Скорее, это мысль нужна была мне, чтобы раскрыть свой творческий потенциал. Когда люди чувствует себя защищенными, и им ничего не угрожает, то, что они делают не кажется таким волнительным и замечательным. У тебя всегда должны быть мысли о конце жизни, чтобы твои чувства обострялись, а идеи были интереснее.
IMC: Как ты думаешь, могли бы твои дневниковые заметки однажды превратиться в книгу?
JJJ: На самом деле, сегодня мы все больше об этом думаем, потому что многие люди спрашивают нас, не будет ли книги о группе? Ведь мы так много путешествовали и у нас так много историй, которые бы хотелось рассказать, особенно из 90-х. А также я знаю очень много людей, которым бы тоже хотелось сказать о нас пару слов. И все это соединить вместе было бы интересно. Я знаю двух друзей-писателей, которые бы могли написать такую книгу, и им бы тоже этого хотелось, но не сейчас, а в будущем.
IMC: Но ты бы не стал писать такую книгу сам?
JJJ: Нет, не думаю, что я подходящий автор. Я должен быть частью этой книги, или я мог бы написать ее часть, но, наверняка, было бы интересней, если бы ей занимался человек, не имеющий отношения к группе, ведь наши поклонники или даже наш тур-менеджер видят нас совсем другими.
IMC: Такому чувствительному человеку как ты,насколько важно быть влюбленным, чтобы писать песни?
JJJ: Любовь всегда очень сильно влияет на мою музыку и дарит мне вдохновение. И еще, помимо любви, одиночество. Я встретил мою жену 11 лет назад. До нашей встречи моя лирика была лирикой одинокого человека. И для одинокого человека не важно одинок он дома или где-то в дороге. Но когда я женился, я понял разницу. Теперь, когда я дома, я не одинок, а когда я уезжаю из дома, то понимаю в чем истинный смысл одиночества. И оно намного сильней, чем то, которое было у меня до женитьбы. Но в тоже время мое одиночество сегодня имеют иную основу, мне не так грустно, потому что я знаю, что дома меня всегда кто-то ждет. А еще я стал осознавать, что теперь в моей лирике появляется еще одна тема — это старость, я начинаю думать больше о тех вещах, которые я сделал или о тех, которые еще не успел.
IMC: Ты напуган тем, что стареешь?
JJJ: Я до сих пор думаю, что старость делает меня только мудрее и лучше. Я все еще учусь на своих ошибках и чувствую, что развиваюсь и становлюсь лучше. Поэтому я не страшусь старости... пока не страшусь. Думаю, что страх придет, когда я начну ощущать физическую слабость. Я часто думаю о Пикассо или Матиссе, они, старея, становились только лучше, и перед самой смертью были на пике карьеры! Время от молодости до старости — это пусть поиска идела во всем! Впрочем, в музыке все несколько иначе ведь, да? Обычно в молодости музыканты гораздо лучше работают, чем в старости. Но я предпочитаю сравнивать свою работу с работой художников, а не музыкантов.
It`s My City 
