Фиеста. Часть первая

Владимир Раевский, журналист, много лет проживший в Екатеринбурге, а теперь перебравшийся работать в Москву, этим летом был болельщиком на ЕВРО-2012: внезапно купил билеты и поехал в Польшу. Для «It’s My City» он написал большой, лиричный и смешной текст об этом чемпионате – не столько даже о футболе, сколько о международной дружбе, польских наливках, украинских спекулянтах и русских болельщиках.

Я собирался на Чемпионат Европы хэмингуэевскими темпами: сначала постепенно, а потом внезапно.

Мы полтора года с друзьями прикидывали совместное украинско-польское турне, находили варианты, расставались с ними, подсчитывали, пересчитывали, теряли, находили, планировали, сводили концы с концами и разбрасывались.

И в итоге никуда не поехали.

А я, что я? Когда дыхание большого футбола нагревало воздух вокруг, я молчал и тихо покорялся судьбе. Когда воздух накалился, я не выдержал.

И включил брандспойт. Но билеты на самолёт до Варшавы таяли и дорожали, таяли и дорожали, день Д приближался и приближался, а Польша – читатель ждёт уж слова «отдалялась», так на, бери его скорей.

Всё было решено поздним усталым вечером за три дня до первой игры во Вроцлаве.

Я вспомнил, что есть Берлин, и к польским границам он ближе, чем любой самый польский город. И был сайт Аэрофлота, и был лихорадочный бой по клавишам, и был рейс, и был билет. И он был куплен.

В начале 28-го лета своей жизни я впервые отправился на чемпионат Европы. За спиной был рюкзак с футболками и носками, в кармане скромная кредитка, в айфоне карта, а больше ничего у меня не было.

***

Хмурым утром в последнюю секунду я соскочил с подножки поезда в вожделенном мною городе Вроцлаве, городе нашей грядущей славы и великих иллюзий.

Вокзальный вай-фай тыкнул в айфонные гугл-карты адресом моего хостела. Я подошёл к сонным девушке и юноше со словами «I speak English» на груди, чтобы уточнить маршрут, но прежде, чем они успели открыть рот, сбоку нарисовался пьяный польский человек с отличным немецким и вызвался стать моим провожатым.

Как только мы вышли из здания, на дощатой скамейке он, прихлёбывая пиво из спрятанной за пазухой банки, написал мне на обрывке бумаги своё имя, адрес и список из трёх главных вроцлавских достопримечательностей. После этого Кшиштоф (а как ещё могли его звать?) объяснил, что работает электриком и часто ездит в Германию по найму, поэтому немецкий ему – lingua franca, чёрт побери.

Мы шли до хостела: говорил Кшиштоф, я посмеивался, хмыкал, качал головой. Он шумно сплёвывал на землю, когда приходилось упомянуть полицию. Я сверялся с картой и отказывался от пивка, которой он с завидным упорством мне предлагал.

Наконец, я добрался до хостела, зажатого к моей вящей радости между синагогой и еврейским культурным центром, обнялся с Кшиштофом, вскарабкался на верхнюю полку двухэтажной кровати шестиместного номера, со значением вытянул ноги и снова уснул.

***

Позавтракав в компании чешского студента, ирландского старичка и питерского журналиста, я отправился в центр Вроцлава. Всё ещё стояло утро, и только редкие кучки с готовностью пьяных русских, щёлкая айфонами, проносились к пивным прилавкам.

Я решил не слишком отделяться от соотечественников, поэтому купил себе красную футболку со словом «раша», нарисовал на каждой щеке по триколору и плеснул карлсберга в пластиковый стаканчик. И время полетело.

День наливался солнцем и красками, чехи становились громче, русские пьянее, поляки счастливее. Счастье от предстоящего праздника в их собственной стране и гордость за то, что уже целый день как всё это получалось, лилось по городским улицам, скакало по мостам, огибало берега речки Одры и студнем густело на ратушной площади. Внутри у меня всё клокотало, люди подходили и чокались, здоровались, улыбались, хлопали по плечу, будто и они, и мы, и все шестнадцать сборных уже выиграли чемпионат. Даже русские, хоть и в массе своей угрюмого вида и трудной судьбы, неумело улыбались. Никто не в силах был противостоять натиску всего хорошего на всё плохое.

Приближался вечер. Поляки становились нервознее и разгорячённее, им предстояло первыми выйти в бой с греками в Варшаве. Но у меня не было билета на второй, куда более важный матч – на Вроцлавском городском стадионе. Так, за два часа до начала я поехал туда.

Трамвай был до отказа забит чехами, они пели песни на своём безгласном языке и весело колотили по крыше. Три русских мужичка сначала пораженчески поулыбались, а потом взяли да и высунули российский флаг в окно. Изнутри чехи думали, что это их маршрут, их поезд славы, их победный локомотив. Но снаружи всем было видно, что шёл он под нашим флагом.

Билет был куплен, и, взойдя на высокую трибуну, окинув взором зелёные владения, я усомнился в реальности со мной происходящего.

Шарахнуло осознанием того, что я – на ЕВРО, и моя сборная – на нём, спустя полтора часа, когда, еле дождавшись начала, я хлопал выходящим на поле Шаве, Кержу, Славе, Зыре и прочим участникам грядущего спектакля.

- А судью мы знаем! – кричали мне соседи по трибуне. – Мы в одном отеле живём. Утром все с ним фоткались, мы тоже хотели, но он увидел наши кепки и отказался. А мы хотели щёлкнуть, как ему денежку даём.

Их смех превратился во всеобщий рёв, и игра началась.

***

Мне не найти слов ни для первого, ни для второго, ни для третьего, ни для четвёртого голов нашей команды. Спустя два часа я вышел без голоса, сил и эмоционально выпотрошенным.

***

Этот на удивление безупречно организованный чемпионат разочаровал меня лишь единожды – в самый неподходящий момент триумфа и всесилия. Хотя, может, так было нужно, чтобы не улететь с земли.

На весь сорокапятитысячный стадион поляки предусмотрели всего четыре небольших фургона для хранения сумок. В каждом из них за прилавком работали начисто лишённые сноровки люди. Когда сорок пять тысяч разгорячённых человек вышли наружу, они разделились ровно на четыре группы, с каждой из которых справиться сумкохранилищам было не по силам.

Толпы образовались быстро, и возмущение обуяло ждущих людей тоже быстро. Наличие айпэдов, фотоаппаратов в заключённых в темницы сумках добавляло смятения, билетов на следующие матчи и паспортов — подогревало обстановку. Но сумки находились плохо, медленно, нервозно и в какой-то момент стало казаться, что в такой нелепой атмосфере суждено встретить рассвет.

И тут хранители и невыдаватели сумок нашли решение века. Они начали передавать их по вытянутым вверх рукам туда, дальше по толпе.

Но с толпой русских, агрессивных, неотёсанных сограждан случилось то, что меньше всего должно было случиться. Они самоорганизовались.

- Ребята, этот зелёный – мой, давайте сюда!

- Парни, передайте ту сумку рибок, пожалуйста!

- Алё, скажите им, чтоб не передавали по рукам! Там же вещи, ребята, ценные вещи! Ну?

Не пропало ни одной сумки, несмотря на то, что номерки с них давно были сорваны, внутри хранилищ всё было перевёрнуто вверх дном, а польские хранители ценностей лишь разводили руками и приподнимали брови.

Всем нам памятны картинки единовременного окончания уроков у всей параллели. Орда школьников врывается в школьную раздевалку, срывая куртки и мешки со сменкой с мясом. Обычно наши люди не теряли навыков образования хаоса и повзрослев. Но не в этот раз.

***

Этот эпизод не отменяет общей неприятности российских болельщиков. Я думаю, они – одни из самых неприятных людей на земле. И остаются такими, даже победив 4:1.

И всё же эти неприятные, но в глубине душ по-детски счастливые люди, наполнили ночной Вроцлав какой-то особенной неуёмной мощью. Там и тут сидели суровые мужчины, они, крякая, чокались и матерно рычали. Ручьи водки впадали в реки пива, закуски заканчивались, не начавшись, из-за углов высовывались медведи на сине-бело-красном фоне.

Я шатался по вроцлавским улицам, и незнакомые люди мрачно, но весело махали мне руками. Они давали «пять», наливали дрожащими от восторга руками, чокались пластиковыми вёдрами и стучали по столу. Скандировали единственно известную им кричалку «Рос-си-я!» так громко и отчётливо, что наверняка до сих пор жители окрестных домов просыпаются в холодном поту каждую пятничную ночь.

***

Я оказался в баре рядом с огромным человеком. Он был шахтёр Валера из Кемерова. На его футболке было крупно написано «Киселёвск за Россию», Валера был пьян и страстен.

Валера начал готовиться к чемпионату Европы полтора года назад. Полтора года он опрашивал друзей и товарищей по шахте, готовы ли они разделить с ним мечту. Большинство готово не было, но трое таких же отважных, как Валера, шахтёров, согласились. Они накопили денег, подгадали с билетами, взяли отпуск и, когда настал заветный июнь, надели шахтёрские каски и сели в старенькую машину.

Четыре дня они ехали до Польши, оставляя гаишников и пограничников качать головой вслед. Потому что шахтёрские каски они не снимали, а чем западней от Кемеровской области, тем экзотичнее каски смотрелись.

Валера первый раз оказался за границей и всё, всё, что он видел, потрясало его сознание. Переворачивались все представления о том, как должны выглядеть дороги, города, люди, еда, птицы, звери и вывески. Он фотографировался с людьми, дорожными знаками и столбами. И с каждым днём потрясение его становилось всё глубже и глубже.

Шахтёры добрались до Вроцлава за день до игры. Выспались, потом целый день морально готовились и отправились на прогулку перед главным событием.

А за два часа до матча друзья напились, поссорились с Валерой и даже на стадион не пошли.

***

В польском языке буква «л» нередко произносится как у-краткая. То есть, примерно также, как чеченцы произносят букву «в» в слове «уаеуать». Левандоуский, Биауысток, кока-коуа. Это очень мило. То есть, миуо.

Вообще, польский язык кажется очень забавным. Автомобиль здесь самоход, аэропорт — летница, а футбол — пилька ножна.

Мне иногда кажется, что некоторые футболисты нашей сборной в третьем матче играли в пильку ножну, а не в футбол. Но всё это будет потом.

А пока мы все переживали ранее неведомые, связанные с нашей командой, чувства. Мы были лидерами — раз. Мы круто играли — два. Мы уже прикидывали, с кем сражаться в плей-офф — три. Конечно, легко судить в июле, насколько всё это было самонадеянно, но тогда... тогда это было прекрасно.

А для большинства характерных для нашей отчизны болельщиков сбылась ещё одна вековая мечта — нас боялись! Эти люди так хотели, чтобы их боялись, что делали для этого всё: плохо себя вели, дурно выглядели, дебоширили, кричали, били себя в грудь и голосовали за Путина. Как же грела их мысль, что кто-то, да хотя бы поляки, будут дрожать от одного упоминания о русских! Но там — ядерный чемоданчик переходил из одних холодных рук в другие, произносились пустые мюнхенские речи; здесь — вроцлавские официанты качали головой, девушки морщились, и ничего не помогало.

И тут случилось 4:1. Случилось в той самой стране, со сборной командой которой нам предстояло сыграть через четыре дня. И эта страна, грезившая выходом из группы, испугалась нас. Четыре метких удара исполнили сокровенную мечту. Поляки вздрогнули. И оттого русские люди были особенно этим счастливы.

Таксист, в шесть утра довозивший меня до вокзала, сказал то, что я слышал уже в сотый раз за ночь:

- Да-а, у вас, русских такая сильная команда...

Я это знал. А он продолжил:

- Вы такие же сильные, как... Как русские танки!

Ох, жаль, что этого не слышали тысячи русских! Как это польстило бы им! Ведь в своём намерении напугать до дрожи в коленках эти люди одеваются на стадион, как на войну. Они натягивают на свои пузатые фигуры десантные тельняшки, на голову — нестарую и неотцовскую буденовку, что где-то в «Тинькове» нашли, рисуют баннеры с александрами невскими, петрами первыми и разными алёшами-русскими-солдатами. Фуражки всех видов войск, раскатистые залпы «Катюши» над трибунами, доходящий до латентной гомосексуальности милитари. Они правда полагают, что приехали, как говорят чеченцы, уаеуать. Но ведь это всё не только от враждебного отношения к миру, агрессии, комплексов и прочих милых аспектов национального характера. Просто им, этим людям, неведом никакой другой способ выступления за свою страну. Только в бою.

Для них невозможно показать волосатые ноги под платьем Кармен, как это делают испанцы. Одеться в сантехника Супермарио с огромными накладными усами, как итальянцы. Перевоплотиться в эльфов и лепреконов, как ирландцы.

Нееет, только Русь и только победа.

- Пан любезный, не надо сравнивать нас с танками, — прошу я таксиста. — Скажите, что мы мощные, как русская литература, а?

- То есть как? Ваша команда сильна, будто Лев Толстой?

- Да-да-да-да! — пьяненько тараторю я. – Именно так. Так гораздо, гораздо добрже! Очень миуо.

(Продолжение следует. Фото и видео предоставлены автором).