Андрей Матвеев об Илье Кормильцеве

Четвертого февраля будет семь лет, как не стало Ильи Кормильцева. Вы, конечно, знаете, кто это. Мы публикуем текст «Прощальное письмо» – очень личный текст писателя и журналиста Андрея Матвеева, дружившего с Кормильцевым больше 20 лет.

Кто такой Илья Кормильцев?

Прекрасный русский поэт, известный всей стране прежде всего как автор самых важных и всенародно любимых текстов песен группы Nautilus Pompilius. Перечислять эти песни вряд ли имеет смысл, но хотя бы три из них стоит назвать, это «Скованные одной цепью», «Ален Делон» и, естественно, «Я хочу быть с тобой».

А еще Илья Кормильцев – переводчик с английского, итальянского и французского языков, музыкальный и литературный критик, главный редактор издательства.

Родился в Свердловске, 26 сентября 1959 года. Умер в Лондоне 4 февраля 2007 года от неизлечимой болезни.

Похоронен на Троекуровском кладбище в Москве.

Прощальное письмо

Здравствуй, Илья!

Я пытаюсь написать тебе это письмо с того самого 4 февраля, как мне позвонил Харитонов и сказал, что все, тебя больше нет, ты умер.

Мы все уже были готовы к тому, что это произойдет, не сегодня – так завтра, хотя...

Хотя честно скажу, что никто из нас так и не мог поверить до конца, что это должно случиться, но это случилось.

Прости, что я не полетел на похороны, я не буду вдаваться в причины, может тогда, когда мы опять встретимся и ты спросишь об этом, я отвечу тебе, хотя ты и так ведь все знаешь.

Мы все-все знаем друг про друга, мой компьютер до сих пор забит твоими письмами и файлами, которые были предназначены для отправки тебе.

Есть даже фотографии, их немного, помнишь вот эту?

Если посмотреть в «свойства», то в них четко обозначена дата – 4 августа 2005 года, опять эта цифра, хотя стоит ли искать тут какую-то нумерологическую мистику?

Ты недавно прилетел из Перу и показывал мне снимок за снимком, рассказывая, как там все было, в этой загадочной стране на том краю света.

А я ел роллы, которыми ты меня угощал, знаешь, я пишу сейчас все это, а в голове сплошной раскардаш.

Может, потому, что в последний год твоей жизни мы вдруг перестали общаться, такое ведь часто бывает, когда близкие-близкие люди перестают общаться из-за каких-то идиотских причин. Концепты, идеология, весь этот бред, который аннулируется потом смертью одного из них, но уже ничего не вернуть назад, взрыв произошел, радиоактивный пепел посыпался с неба, засыпал прошлое, вызвал лучевую болезнь памяти, и лишь пустое пространство, по которому медленно тащатся призраки, бестелесные и безмолвные, я ведь тоже сейчас стал для тебя таким призраком, Илья!

Когда мы только познакомились, то мы пили портвейн и зачем-то говорили о Мандельштаме – ты можешь вспомнить, когда это было? Нам обоим еще не было тридцати, выжженная поляна памяти покрывается странными, неземными растениями, каждое из которых – тот или иной момент нашей совместной с тобой жизни.

А было ее больше, чем двадцать лет!

Я не хочу писать сейчас тебе о рок-н-ролле, как и о политике, об идеологии, о Путине и о Лимонове. И об «Ультра.Культуре», хотя ты был издателем в ней и моих книг, тоже не хочу. Это вне той выжженной поляны, из какой-то иной реальности, другого мира, который я не люблю.

Лучше вспомни, как мы ездили в Коркодино – это было в 1989 году, вы с Мариной только что купили там дом, да даже не дом, развалюху с участком. Три с половиной часа на поезде, а потом ты выходишь в раю, где тишина как на пасторальных открытках, пока не открываются уши, и ты начинаешь слышать, как поют птицы и жужжат насекомые, все эти шмели и им подобные, то ли пчелы, то ли посланцы иных планет.

В первый же вечер мы потащились в лес, он был странным, не то что дремучим, но было в нем что-то заповедное, как принято говорить о подобных местах.

Может, из-за того, что ты внезапно вспугнул косулю, она быстро пронеслась мимо нас, ломая сухие ветви валежника, а в небе высоко-высоко парил ястреб, вспомни про те места, Илья, может, тогда тебе сейчас станет полегче в твоем новом мире. Есть ли в нем косули? А бабочки-аполлоны?

Фото из материала ««Этномеханика», Dub FX, Dopplereffekt, «Воскресение» и др.» © «Новая газета»

Если ты забыл, то напомню: следующим утром мы пошли – нет, не в поход. Назовем это модным словечком трекинг, хотя к вечеру мы собирались вернуться, а ведь трекинг – он всегда на несколько дней.

Ты со своим неуемным любопытством хотел обнаружить то самое озеро, откуда вытекает река Чусовая, вобрать его в себя, как часть того мира, что был расположен вокруг.

Мы вышли рано, не было и восьми. И минут через двадцать мы оказались с тобой на поляне, тогда мне показалось, что Элизиум должен быть чем-то похож на это огромное поле ромашек, над которыми плавно и словно бы нехотя порхали сотни, если не тысячи, бабочек-аполлонов, больших и прекрасных в своей утренней красоте, кремоватые крылья с красными пятнышками, Parnassius apollo – так эти чешуекрылые зовутся на латыни, которую, в отличие от меня, ты хорошо знал, как и много других языков, английский, французский, итальянский и прочие, я же только английский, да и то на уровне «From where you from?»...

Иногда мне снится, что мы снова с тобой на той поляне, в этом Элизиуме, где бабочки в восходящих потоках теплого воздуха разноцветной живой стеной поднимаются к солнцу, которое еще не печет, как это случится через пару часов, когда, набродившись по лесу, мы выползем к озеру и окажемся на берегу, где и будем валяться, иногда забредая в приторно-теплую воду, потом снова ложась на песок и ведя какой-то бессмысленный и смешной разговор, лишенный пафоса поздних лет нашей дружбы. Ты помнишь тот день, Илья?

Идиотское письмо получается у меня. Нет чтобы вспомнить о каких-то насущных проблемах бытия, которые ты пытался решить, провоцируя при этом весь мир, до которого мог достучаться. А в голову лезут всякие бабочки и косули, и тихие разговоры совсем о другом, например, о китайской кухне, или же твои рассказы об Италии, помнишь, как ты привез свой первый лэптоп? Несуразный такой агрегат, намного больше современных ноутбуков, у тебя его отобрали потом какие-то гопники, когда ты под утро шел домой с автобуса из аэропорта, прилетев из Москвы – тогда ты жил еще в Бурге, так и хочется добавить: давно это было!

Действительно, все это было давно, даже твоя смерть – ведь и про нее через какое-то время начнут говорить: Кормильцев – он давно уже умер, год, два, десять лет тому назад...

И никто из тех, кто бился в истерике и плясал на твоих костях, – есть ли что худшее, чем все эти вопли! – так и не понял, что в тебе было главным, как не знаю этого и я, как не знает никто из нас даже про себя самого, что же в нем основное, тот стержень, ради которого он некогда появился на свет.

Для меня тебя даже не два, и не три, есть тот, про которого я бы хотел забыть навсегда, хотя это не ты, точнее, не тот ты, которого я любил и люблю, наконец-то я понял, что я хочу сказать тебе этим письмом – что любил и люблю, а все остальное – всего лишь временный морок, наваждение мрака, порождение безумного мира, в котором нам с тобой выпало жить...

Фото: Галина Порохня

Когда я узнал, что ты болен, и позвонил тебе в Лондон, ты сказал: «Ну, наконец-то вспомнил!»

А я и не забывал, и никогда не забуду, ты столько раз бывал в моем доме, что до сих пор твой голос то на кухне, то в кабинете, то в гостиной, вот мы сидим и пьем чай с беляшами, приготовленными Натальей, а сколько ты сам готовил на нашей маленькой кухне, но опять же – не в этом дело. Просто мне тебя не хватает. Знаешь, все это время, с 4 февраля, со дня твоей физической смерти, я пытался сказать тебе что-то очень важное, но кто-то отсек острым скальпелем ту часть, где живут слова, и лишь сегодня я вдруг собрался и сел с утра за компьютер, наверное, все дело в фотографии, где мы сидим в японском ресторанчике, и ты рассказываешь мне про Перу...

Мы до сих пор там с тобой сидим, как до сих пор идем по той поляне, полной бабочек-аполлонов, и занимаемся организацией рок-клуба, и ты недавно позвонил мне, сказав, что дочитал «Летучего Голландца» и хочешь его издать, а еще каких-то пять минут назад раздался новый звонок – ты только что написал текст песни, «Скованные одной цепью», хочешь, я его прочитаю, сначала тебе, потом Наталье? Славе она должна понравиться, это крутая песня!

Когда я узнал, что ты болен, я сразу же позвонил Славе, хотя вы тогда были в ссоре – но какие могут быть ссоры, когда человек умирает!

«Девятый скотч за одну эту ночь...»

Вы были лучшим тандемом, который можно только было придумать, даже не придумать, свести вас мог только Бог.

А все, что потом – это уже от лукавого, дьявол рядом, он бродит кругами и ищет, как бы уничтожить любовь!

Письмо получается длинным, наверное, ты уже устал его читать.

Спасибо тебе за дружбу, пусть даже она была странной, но стоит ли сейчас вспоминать о каких-то дурацких обидах, у тебя их ведь тоже было не меньше...

Последний раз мы виделись с тобой 23 февраля 2006 года. Сидели в «Ирландском дворике», я ел стейк, ты – утиную грудку, мы смеялись, менялись соусами, все было прекрасно, тогда тебе уже удалили миелому, только об этом мало кто знал.

Ну а затем мы вдруг оба перестали друг другу писать, отчего? Видимо, все тот же лукавый, наворачивая круги и играя в свою игру, решил, что так нужно, только вот нас не спросил, потому я пишу тебе лишь сейчас, дорогой мой Илья.

Та часть души моей, в которой ты жил, пуста. Там черная яма, зловещая, бездонная дыра. И ничем не заглушить в памяти твой уже безмерно слабый, исчезающий навеки голос в телефонной трубке: «У меня нет времени больше говорить о мелочах!»

Это был наш последний разговор, я спросил, как ты сегодня себя чувствуешь.

Дурацкий вопрос и совершенно справедливый ответ: ты уже знал, как ты на самом деле себя чувствуешь.

Я не знаю, каким образом дойдет до тебя это письмо, есть ли такая небесная почта, которая сможет его переслать.

И еще повторю: я любил тебя и люблю, а все остальное неважно.

Обнимаю, целую,

твой Андрей.