Больше чем поэт

Поэт Еременко, когда приезжал в Свердловск, всегда жил у поэта Касимова. Правда, поэт Касимов писал (да и пишет, понятное дело) еще и прозу – когда не отдает долг Родине, то есть не служит депутатом. Поэт Парщиков приехал в Свердловск всего один раз, его тогда привез поэт Кальпиди, а с поэтом Кальпиди я по тем временам сильно дружил. Про поэта же Парщикова только слышал. Поэта же Еременко тоже слышал, в один из своих приездов, может, что и в первый, он читал стихи в ДК им. Свердлова, где был рок-клуб.

Мне понравилось, а как не могло понравиться его великое:

В густых металлургических лесах,

где шел процесс созданья хлорофилла,

сорвался лист. Уж осень наступила

в густых металлургических лесах.

Там до весны завязли в небесах

и бензовоз, и мушка дрозофила.

Их жмет по равнодействующей сила,

они застряли в сплющенных часах.

Последний филин сломан и распилен

и, кнопкой канцелярскою пришпилен

к осенней ветке книзу головой,

висит и размышляет головой,

зачем в него с такой ужасной силой

вмонтирован бинокль полевой?

Нас даже познакомили, мне было приятно, ему – не знаю, скорее всего, ему было по барабану. С поэтом Парщиковым меня познакомили в квартире у Аркадия Бурштейна, который был другом поэта Кальпиди и многих других поэтов, а сейчас живет в государстве Израиль, где поэты тоже есть. Понятное дело, что Парщиков читал стихи. Внешне он совсем не походил на поэта – такой крепенький мужичок-кабачок, хотя скорее огурчик, но это уже не рифмуется. Стихи тоже далеко не все были рифмованными, но это не мешало им быть Стихами с большой буквы. Они забирали тебя и утаскивали куда-то в бездну, где было гулко, порою страшно, но все равно восхитительно и божественно.

Тогда я впервые услышал отрывки из «Я жил на поле Полтавской битвы».

Ни золотой саксофон за плечами, ни мотоцикл, ни брыль с полями...

Ты бредешь по стране под названием «У», подобная рентгенограмме.

Саксофоны... моторах... навстречу... размазываясь... панораме.

Что за воздух вокруг! Самый тот, что придал человекам носы!

Эти почвы пустили две крепких ноги для Адама степной полосы.

Бритый затылок, свисток из лозы, сиянье бузы и покосы взы-взы.

И создание на смерть ать-два, в оловянных ободьях неся барабаны,

закругляя свой путь и сужая, как панцирь устроен, рапаны,

и над конницей в небе не больше, чем школьные парты, парили фарманы.

Но я стал музыкантом, а не адмиралом, работая в сельском баре,

где аграрии пили за любую пылинку, и всем воздалось по вере,

где дельфины в панамках шутили с блондинкой, найденной в море.

Ну и так далее, и так далее, и так далее... Вязкий текст, мутные, проговариваемые как-то вскользь, что ли, отступления, написанные рифмованно-ритмической прозой, калейдоскоп метафор, хотя чего еще ожидать от метаметафориста? Но ведь не о поэзии пишу я этот текст, а об Алеше Парщикове прежде всего. Которому ничто человеческое не было чуждо, потому как поэты – они тоже люди.

На следующий день Бурштейн повез нас всех к своему хорошему приятелю, сочинителю и исполнителю песен Гене Перевалову. Проще говоря, к барду. Он тоже уже умер, как и Алеша. Только раньше – в 2007 году, а Парщиков в 2009. И Гена умер в Екатеринбурге, а Алексей – в Кельне.

Понятно, что у Перевалова дома Парщикова (да и не только его) поили водкой, бард Гена пел песни, а поэт Парщиков читал стихи. И опять это ощущение падения в бездну, и звезды, взрывающиеся где-то рядом, может, что и в твоей черепной коробке, и все, что и должно быть, вплоть до мурашек по коже –

Тот город фиговый – лишь флер над преисподней.

Мы оба не обещаны ему.

Мертвы – вчера, оживлены – сегодня,

я сам не понимаю почему.

Дрожит гитара под рукой, как кролик,

цветет гитара, как иранский коврик.

Она напоминает мне вчера.

И там – дыра, и здесь – дыра.

Еще саднит внутри степная зона –

удар, открывший горло для трезвона,

и степь качнулась черная, как люк,

и детский вдруг развеялся испуг.

Или вот это:

Статичны натюрморты побережья:

трофеи солнца и мясная лавка,

где нас вода ощиплет и разрежет,

чтоб разграничить голову и плавки.

Засовы ящериц замкнут на валунах

безмолвие. Оно застрянет комом.

Висит, модели атома верна,

сферическая дрема насекомых.

Соборное вместилище лесов.

Высоковольтный дуб на совести заката.

И глупая лоза. И куклы сов.

И польский камышей. И зависть музыканта.

Понятно, что я просто не помню, что конкретно читал тогда Парщиков, а процитированное выше вполне могло быть написано намного позже. Но кто сказал, что эти строки не жили в нем уже тогда?

Потом же бард Перевалов сказал, что ему пора в город. Мне тоже надо было ехать. Поэты Парщиков и Кальпиди и большой друг поэтов Бурштейн остались. Мы уехали, а поэт Парщиков уединился с женой барда Перевалова, ведь поэты – они тоже люди, ну и раз так случилось, то случилось.

На следующий день Алексей улетел в Москву, но потом мы еще раз с ним увиделись.

Как раз вышла моя первая книжка, я засунул сколько-то экземпляров в сумку и отбыл в стольный град, самопиариться, ну и позвонил Алеше. И поехал к нему домой. У него в гостях был легендарный герой альманаха «Метрополь» Евгений Попов – ему я тоже подарил книжку, сам до сих пор не знаю зачем, он явно ведь читать ее не стал.

А Парщиков прочитал, о чем много лет спустя поведал мне культовый переводчик и критик Борис Кузьминский, когда был редактором одной из моих книг. Кузьминский, между прочим, и сообщил мне, что Алексей умер – до Москвы эта весть донеслась мгновенно. И мне вдруг стало тоскливо. Как-то по-животному тоскливо, будто внутри завыла стая облезлых и изголодавшихся по настоящей поэзии волков...

Вот по такой поэзии, к примеру:

По колено в грязи мы веками бредем без оглядки,

и сосет эта хлябь, и живут ее мертвые хватки.

Здесь черты не провесть, и потешны мешочные гонки.

Словно трубы Господни, размножены жижей воронки.

Как и прежде, мой ангел, интимен твой сумрачный шелест,

как и прежде я буду носить тебе шкуры и вереск,

только все это – блажь, и накручено долгим лиманом,

по утрам – золотым, по ночам – как свирель, деревянным.

Пышут бархатным током стрекозы и хрупкие прутья,

на земле и на небе не путь, а одно перепутье,

в этой дохлой воде, что колышется, словно носилки,

не найти ни креста, ни моста, ни звезды, ни развилки.

Только камень, похожий на тучку, и оба похожи

на любую из точек вселенной, известной до дрожи,

только вывих тяжелый, как спущенный мяч, панорамы,

только яма в земле или просто – отсутствие ямы.

Мрачно? Да ведь великие стихи иными не бывают, а Алексей Парщиков был воистину выдающимся поэтом, и какая разница, что порою творил он в жизни!

Вообще с момента его смерти каждый раз, как в очередном ток-шоу или какой иной программе по центральному ТВ показывают Ольгу Свиблову, удивительную женщину, директора Мультимедиа Арт Музея, я вспоминаю Парщикова. Ольга была его первой женой, вроде бы он даже познакомил нас, тогда, когда я был у него в гостях.

А может, и не познакомил, но я все равно вспоминаю его, стоящего в центре комнаты у Бурштейна и читающего про Полтавскую битву. Или что-то еще. И голос его до сих пор неприкаянно разносится ветром над площадями, улицами и переулками нашего города. Как голоса и всех других поэтов, когда-либо живших, живущих или просто бывавших в нем. Да, все правильно: вот сейчас, в сумерках, дома у Касимова поэт Еременко как раз начинает читать стихи.

А у меня дома – поэт Кальпиди...

И все мы счастливы!

Фотография Алексея Парщикова. Портфолио «Беги и поймай»