Люди воздуха

На прошлой неделе в Уральском филиале ГЦСИ открылась новая выставка «Сломанный воздух», которая до 9 мая будет открывать зрителям глаза на то, как иллюзорно и шатко наше существование. К экспозиции есть описание, из которого нелегко понять основную идею проекта. Чтобы разобраться в этом вопросе, я поговорила с одним из кураторов выставки Марией Ильбейкиной. Я не особо надеялась на содержательные ответы, но в итоге у нас вышла вполне основательная и интересная беседа (которая куда понятнее пресс-релиза), за что Марии хочется сказать отдельное спасибо.

Мария Ильбейкина - один из кураторов выставки «Сломанный воздух» в ГЦСИ. Фото: Петр Захаров

- Для начала хотелось бы уточнить некоторые вопросы. В пресс-релизе вы говорите, что экспозиция «Сломанный воздух» являет собой парадоксальное представление о воздухе, о пространстве. В чем заключается парадоксальность?

- В первую очередь, в названии, так как это основной подход к генеральной идее. «Сломанный воздух» - здесь уже заключен парадокс: воздух есть нечто неделимое. Как может сломаться что-то, что не имеет частей? Парадокс, прежде всего, затрагивает личные ощущения от того, что происходит вокруг, в той среде, в которой мы находимся – это, во-первых. Во-вторых, существует идея о людях воздуха – это, прежде всего, наше поколение, которое производит не материальный продукт, а духовный – мы с вами, по сути дела. Сама выставка - о людях воздуха, которые находятся в состоянии, своего рода, сломанности на фоне крушения идеалов, в попытке создать что-то новое. Есть некое внутреннее представление об идеале, но внутренний перфекционист вынужден сталкиваться с существующей реальностью, с ее углами. Эти углы мы попытались сопоставить в этой выставке. Мы акцентировали внимание на том, что есть окружающий воздух – то, где ты находишься, а есть внутренний – своего рода, эфир из греческой философии. При их столкновении образуется конфликт, который возможно решить силами искусства, или же не решить. Обычно люди воспринимают искусство – театр, живопись и так далее – как некий отдых. Часто после выставок современного искусства в книгах отзывов можно увидеть возгласы вроде: «А где же красота, где гармония? Где то, что должно показать нам, как прекрасна эта жизнь?». Современное искусство показывает, что жизнь далеко не такая, какой ты ее представляешь, она такая, какая есть. Современное искусство должно задавать вопросы этой реальности, а не работать на то, чтобы ее приукрасить.

Открытие выставки в ГЦСИ. Фото: Петр Захаров

- Современность – это ведь очень эфемерное понятие. Если бы мы жили в семнадцатом веке, то для нас бы он был современностью. Вы считаете, что в современности априори не может быть красоты?

- Красота может быть, но она не является тем камнем преткновения, к которому нужно стремиться. Нельзя взять и размыть все те проблемы, которые есть в обществе, как нельзя заставить художника рисовать прекрасную страну, если он понимает, что не совсем все в ней прекрасно. В этом отношении, конечно, более уместен термин «актуальное искусство», так как современное привязано к конкретной хронологии: у Матисса свое современное искусство, а у нас - свое. По этому поводу и спорят ребята из «Союза художников», мол, мы ведь тоже написали год назад картину, это же современность. Поэтому, актуальное искусство будет уместнее, так как его задача актуализировать насущные проблемы.

- Таким образом, в этой выставке вы актуализируете разрушенные идеалы и иллюзии. О каких идеалах и иллюзиях идет речь? И что именно их разрушает?

- Когда мы разрабатывали выставку, то поделили ее на три тематических блока. Изначально была одна генеральная идея, но потом стало очевидно, что она может разветвляться на точечные аспекты. Первый блок говорит об утраченных идеалах советского прошлого, детства. Здесь и бумажная архитектура, и пионеры. В этом блоке мы работаем с образом тех воздушных замков, которые когда-то строились и до сих пор сохраняются в сознании многих людей в России. Эти замки всегда рушатся, так как идея не может жить долго. Дальше наступает этап воплощения, а теория с практикой, как правило, разнятся. Ну, все мы люди. По-всякому бывает.

«Свой-Чужой». К. Батынков

Второй блок о взаимодействии конкретного человека с конкретным воздухом. Здесь появляются пилоты, самолеты, истории о взаимодействии земли и неба. Работа Дамира Муратова, например. То есть в этом блоке мы работаем с тем, как человек может вообще с воздухом взаимодействовать. Здесь есть работа с самолетами, выполненными, словно из березы – то есть некий типичный русский летательный аппарат. Есть еще видео от команды «Синий Суп», которое отражает твое состояние, когда ты находишься в самолете между небом и землей. Там представлена молитва в виде караоке, так как в момент падения самолета и ты, и все, кто рядом с тобой летит, обращаются к одному началу. Получается общая молитва.

Третий блок о том, когда воздух работает как сфера с космосом. Здесь у нас есть произведения на тему падения Тунгусского метеорита. Есть инсталляция с человеком, который смотрит через подзорную трубу из щепы и видит топоры, на рукоятках которых выгравированы карты звездного неба и основные заповеди из Нового Завета.

Таким образом, все три блока объединены идеей о разрушении почвы, которая казалась незыблемой, но оказалось, она из воздуха – это, во-первых. Во-вторых, положение человека вообще довольно-таки шаткое между небом и землей. В-третьих, воздух не всегда может быть дружелюбным или чем-то внешним, чему ты не уделяешь должного внимания, а оказывается, он несёт в себе множество смыслов.

- Вы упомянули утраченные идеалы Советского Союза. Значит ли это, что поколение, появившееся на свет в девяносто первом году и далее, никак не затронуто идеей о разрушенных иллюзиях? И поймет ли несоветское поколение, о чем идет речь?

- Если связывать именно с идеалами Советского Союза, то, вероятно, не поймет. Если копнуть чуть глубже, то можно понять, что для русского человека вообще характерна православная идея о воздаянии. То есть, например, ты живешь здесь и сейчас, тебе трудно, но ты веришь, что потом где-то тебе воздастся за твои мучения. Достижение коммунизма – вот та мысль, которая вытеснила представление о царствии небесном в Советском Союзе. Сегодня наша задача изучить истоки этого всеобщего счастья, к которому семимильными шагами стремились жители СССР. Но в итоге, все возвращается к тому, что тебе воздастся.

- Словом, выставка подразумевает опору на исконно русские параметры вроде березок, православия, коммунизма – понятий, которые не укладываются в общий ряд, казалось бы. Вы таким образом пытаетесь решить загадки таинственной русской души?

- Вообще, да. Этот конгломерат таких разных углов как советское прошлое, церковь, березки – то, о чем Вы сказали – оно и составляет тот самый воздух, те самые столпы. Это ведь как в бане: там существует одновременно холодный, теплый и совсем горячий воздух, который никак между собой не смешивается. Тем не менее, сквозь него можно пройти, очиститься. Соединение разных видов воздуха мы и попытались отразить в выставке.

«Мотыльки». А. Мареев

- В описании проекта затронуто понятие меланхолии. Вы ее понимаете как общее состояние людей в целом или же как проекцию состояния человека на пространство?

- Скорее, второе.

- Чем она вызвана? Разрушенными идеалами?

- Наверное, да. Она ярко проявляется, когда ты еще молод, но уже начинаешь понимать, что на пути к тому, к чему ты стремишься, есть множество препятствий. Здесь тоже играет свою роль воздух: он разбивается на кусочки. Это как с зеркалом: оно кажется чем-то большим, что отражает нас, а потом оказывается, что оно состоит из осколков, и все они под разными углами и ракурсами могут показывать совершено разные проекции реальности.

- Но зеркало и целым может быть.

- Может быть целым, да, но сейчас, когда в него смотришься, понимаешь, что оно не совсем целое в силу многих условностей, в которых ты живешь. В той же культуре не все дозволено. Или же в отношениях с другими людьми, когда все не так гладко, как хотелось бы. Словом, это такая экзистенциальная история, о которой оказалось возможным помыслить силами современного искусства и, более того, силами одной отдельно взятой коллекции. В чем еще особенность работы с такой темой: Красноярский музей собирает коллекцию с девяносто третьего года, когда он перестал быть музеем Ленина и перешел на рельсы современной культуры. Коллекция пополняется, и мы решили посмотреть на нее с точки зрения рефлексии на темы вроде «Зачем мы все это собирали?». Это уже третья выставка на эту тему, и она наиболее человечная. Предыдущие две рассказывали о связях различных произведений искусства, а здесь мы решили выйти на более широкий уровень, поговорить о человеке, об атмосфере.

«Воздух над нами весел». В. Сачивко

- Также вы упоминаете понятие «воздушные переживания». Что это и в чем их воздушность?

- Условно говоря, в чем разница между чугуном и воздухом? Разница в плотности, в первую очередь, и в том, насколько вещество тебе поддается в процессе взаимодействия. Чугун ты пнешь, и будет больно. Это и есть внутреннее переживание, какие-то гештальты незакрытые – с ними ты не хочешь взаимодействовать. А бывают воздушные переживания – они есть здесь и сейчас, а под воздействием какого-то дуновения они исчезают. В том и есть их особенность: они напоминают человеку о том, что не нужно совсем уж посыпать голову пеплом, когда что-то ломается, ибо цикл смещается. В этом есть определенная роль искусства - в попытке найти на чугунный вопрос воздушный ответ.

- То есть, вопрос в эфемерности? Я имею в виду, что на определенном этапе человек находит на чугунный вопрос один ответ, затем становится старше и находит иной.

- Да, именно. Получается как проветривание комнаты: чтобы вышел застоявшийся воздух, нужно открыть окно.

- С точки зрения психологии, какие конкретно чувства вы могли бы отнести к чугунным и воздушным?

- Чугунные переживания для меня заключены в попытке преодолеть замкнутость, закрытость публики на тему современного искусства: бытует мнение, что оно для высоколобых, о том, что оно чрезмерно концептуальное, и с этим гранитом ничего не сделаешь. Также распространена идея, что современное искусство можно смотреть, если ты знаешь биографию автора или общался с ним лично на предмет того, что он хотел сказать той или иной выставкой. Это такой гранит, который въелся в сознание простого зрителя.

Воздушные переживания связаны с попыткой найти язык, который будет для каждого своим. В рамках этой выставки, например, можно предположить, что старшее поколение обратится к советскому блоку, другая часть публики заметит произведение «Синего супа», кто-то обратит внимание на Василия Слонова и обнаружит, что художник далеко не всегда выезжает за счет пафосной концепции или скандальной истории, а он способен делать что-то совершенно человечное.

Открытие выставки в ГЦСИ. Фото: Петр Захаров

- Для вас простой зритель – это кто?

- Простой зритель – такой же человек, как и я. Некоторое время назад я беседовала с хорошим красноярским художником, и он мне сказал одну фразу, которую я стараюсь для себя не забывать: «Не надо думать, что люди - дураки. Люди – это мы сами». Поэтому, современный зритель – это тот, кому интересно поговорить с собой о политике, искусстве, еде, тот, который стремится выйти на уровень этого диалога через другого. Это достаточно важная для философии идея (в частности, двадцатого века). Любой, кому любопытно, кто не закрывается на уровне «метро-квартира-квартира-метро-работа», и есть простой зритель.

- Это больше похоже на исключение, нежели на правило.

- Да, но хотелось бы, чтобы оно стало правилом. Поэтому человека нужно приводить хотя бы поэтическими названиями или, наоборот, непонятными, чтобы ему захотелось спросить: «А с чего это современное искусство должно мне ответить на вопросы обо мне?».

- Вы рассчитываете на понимание публикой этой выставки?

- Это довольно сложно. Если держать образ генеральной идеи как основу, то вряд ли – концепцию надо скорее ощутить, нежели рационально помыслить. Если удастся как-то соединить понимание хотя бы нескольких произведений – уже хорошо.

Работы с выставки «Сломанный воздух» в ГЦСИ. Фото: Петр Захаров

- Вернемся к понятиям из пресс-релиза. В каком контексте вы употребляете понятие «хаос»?

- Оно, пожалуй, противопоставлено понятию «космос», где все упорядочено. С возникновением множества очагов с вопросами и ответами, появляется хаос. Но это, скорее, конструктивное, нежели деструктивное понятие.

- То есть, это больше похоже именно на физическое явление?

- Да, как раздробление. Потом будет время собирать камни, а пока нужно посмотреть, как все рассыпалось.

- И связано это с разрушением незыблемого?

- Да.

- Все разрушительные явления, которые были перечислены – это влияние энтропии, по-вашему?

- Если этот процесс визуализировать, то можно представить несколько треугольников, которые начинают сталкиваться между собой. Кстати, на выставке будет видео «Краш-тест» Алексея Булдакова, где сталкиваются разные объекты, что тоже олицетворяет отсутствие полезного взаимодействия нескольких сфер. Нельзя сказать, что кто-то один виноват.

- Тогда что есть незыблемое? Что-то связанное с той же религией или с более частными мировоззренческими вопросами?

- В меньшей степени оно связано с религией и историей. Скорее с той позицией, что ты всегда будешь защищен сформированным тобой же мирком. Но это далеко не так. Мирок этот может в любой момент рассыпаться, и незыблемость идей, в частности о том, что искусство должно быть только про красоту и про гармонию. Даже если ты живешь в семье или постоянно находишься с друзьями и думаешь, что ты защищен – нет, оно не так. Ты, в первую очередь, не защищен от самого себя и от того, каким ты становишься в конкретном воздухе. Если один сломался, наступает фаза проветривания. И в культуре бывает проветривание: мы читаем те же постановления Мединского, видим, что появляются странные истории про то, как нужно нести культуру в массы, как нужно создать список ста фильмов про Россию, которые обязательно нужно смотреть в школе. Здесь возникает спорный вопрос на предмет источника возникновения этого проветривания: из окна воздух или же из-под пола?

«Временные монументы». Ю. Аввакумов

- Что, по-вашему, для культуры в целом «окно», а что «подполье»?

- Под подпольным дуновением я подразумеваю деятельность людей, имеющих слабое представление о потребностях зрителя. Как правило, они сами сидят в очень затхлом воздухе и не совсем понимают, за что отвечают.

- Госструктуры, короче.

- Ну, да. Они пытаются поставить культуру на необходимые им рельсы, а культура так не работает. Она стоит выше, чем экономика, политика и так далее. Именно она формирует представления человека о мире, а не стоимость булки хлеба.

А окно – это те веяния, которые возникают внутри самой культуры, а не продуцируются и не навязываются сверху. Это вообще довольно занятная практика.

- Вы отрицаете марксистскую идею о том, что стоимость булки хлеба может, в некотором отношении, формировать представление человека о мире, его отношение к культуре?

- Не может. Вот такой простой ответ.

- Вы общались когда-нибудь с людьми, для которых это действительно важно?

- Да, конечно. Я понимаю, что это важно, но все начинает обращаться в погоню за длинным рублем. Человека загоняют в эти рамки, и у него не остается сил и времени думать не в пределах цены на булку хлеба.

- Если смотреть на население России без утопий, то можно понять, что у нас не меньше восьмидесяти процентов таких.

- Пожалуй. Тем не менее, люди в малых городах очень радуются, когда к ним приезжает какой-нибудь артист.

- Но они в любом случае, условно говоря, пойдут скорее на Стаса Михайлова.

- Ну, да.

- Вы не отрицаете важность «михайловской культуры»?

- Нет, ни в коем случае. Она важна, но на своем уровне.

«Игарка». Ю. Аввакумов

- Если бы у вас была возможность сместить «михайловскую культуру» и на ее месте обозначить нечто более существенное, то как бы вы это сделали?

- Для начала стоит определиться, что же такое культура, и не понимать под ней исключительно дам в кринолинах на сцене оперного театра. Необходимо понимать, что культура, в первую очередь, это то, как идеал воплощается в повседневности. Это такое базовое определение, которое, кстати говоря, ввел ваш профессор Пивоваров (Пивоваров Даниил Валентинович – российский философ, доктор философских наук, профессор. Создатель философской школы и научной концепции «Синтетическая теория идеального». Сейчас преподает в УрФУ – прим. авт.).

- У меня как раз сегодня у него пара была.

- Вот (смеется). Я училась на факультете искусствоведения, и наша школа во многом была основана на концепции Пивоварова. Так вот, культура – в первую очередь, инструмент воплощения нематериального в материальное. Если сделать так, чтобы культура работала в этом направлении, тогда да, тогда получится. Но рассмотрим другую ситуацию: поставили лавочку в парке, а ее кто-то спёр к себе на дачу. Поставили еще одну – ее тоже спёрли...

- И так до тех пор, пока у всех на даче не появятся лавочки?

- По сути, да. То есть, ставить будут до тех пор, пока человек не поймет, что сидеть можно не только на даче, но еще и в парке. Культура должна быть более дружелюбной и говорить на языке человека, чтобы он понял, что ему совсем это не чуждо, что никто не хочет его унизить со словами: «Ага, не знаешь либретто? Ну и пошел тогда копать картошку к себе на дачу!». Культура, наоборот, должна выступать в качестве помощника человека в этом мире, тогда все будет в порядке.

Работы с выставки «Сломанный воздух» в ГЦСИ. Фото: Петр Захаров

- Вы допускаете, что культура может быть не только воплощением нематериального в материальное, но и, например, ментальностью отдельно взятого этноса?

- Конечно. Но для меня культура – это, прежде всего, инструмент. Он не обязательно должен быть молотком – инструментом может быть и книга.

- Вы упомянули тенденцию привнесения культуры в массы. Она разве сама туда не несется последние десятилетия? Особенно если учесть распространение Интернета. Те же спектакли театра «Глобус». Сиди да смотри на YouTube.

- Да, но если ты знаешь, что это за театр. В основном-то, все равно культура расценивается как досуг. Можно привезти артиста из передачи «Голос», и это будет успешно, а какой-нибудь польский джаз вряд ли соберет ту публику, какую может собрать певец из «Голоса».

В массы всякую культуру несут. Нельзя сказать, что художникам руки выкручивают, а народным ансамблям все дороги открыты. Однажды я говорила со своим редактором (работаю в журнале #about) и сказала: «Довольно-таки простая мысль: если человек не идет к культуре, то культура идет к человеку», на что он мне ответил: «Ты уверена, что это простая мысль?». Я считаю, что да. Другой вопрос, к какой культуре пойдет человек. Ему предлагают много, а он, исходя из уровня своей образованности и нелепости, идет к той, которая ему понятна на определенном этапе его развития. Кто-то пойдет на Лепса, а кто-то - на джазиста из Польши.

Мария Ильбейкина и Алиса Прудникова. Открытие выставки «Сломанный воздух» в ГЦСИ. Фото: Петр Захаров

- Вы видите принципиальную разницу между тематикой произведений в Сибири и на Урале?

- То есть?

- Например, в Новосибирске, в Кузбассе есть слово мультифора...

- Да, это полиэтиленовый файл. Так еще в Хакасии говорят.

- Вот. По аналогии с этим можете ли Вы выделить специфические черты искусства на Урале и в Сибири?

- Как бы оно банально ни звучало, в Сибири делается акцент на работе с природой. В Екатеринбурге, например, больше прослеживается работа с индустриальной темой, с промышленными комплексами. Под работой с природой я подразумеваю и поколение шестидесятников, которое рисовало Красноярские столбы, и иную романтику покорения пространств. Но, помимо этого, работа с природой включает в себя необозримые сибирские горизонты и множество пространств. Поэтому вне зависимости от направления мероприятия, художник из Сибири всегда за основу берет образ взаимодействия человека с природой и соотношение масштаба человека и пейзажа.

- Грубо говоря, геополитика способна определить направленность искусства?

- Да, можно и так сказать.

Выставка «Сломанный воздух»

19 марта-9 мая. Цена: 100/150 руб.

ГЦСИ, Добролюбова, 19а

Узнать подробнее.

Фото: Петр Захаров / Geometria.ru, пресс-служба Уральского филиала ГЦСИ