«Что ты должен делать, если ты не рэмбо»

Критик Константин Мильчин, известный своими обозрениями для журнала «Русский репортер», рассказал екатеринбуржцам об основных тенденциях и грехах современной русской литературы. Курс современного профессионального читателя (так о себе заявил Мильчин) состоялся по приглашению книжного магазина «Пиотровский» в стенах Ельцин Центра. Из шестичасовой лекции, растянутой на три дня, IMC публикует самое важное – коротко о том, какое место в разговоре о литературе играет Крым и какие книги о войне сейчас нужны.

Я буду рассказывать о том, что вызывает у некоторых библиотекарей реакцию нечеловеческого гнева. Одна из главных проблем русской литературы – то, что она является одной из самых молодых великих культур. Максимум, куда наша литература может заглянуть в поиске каких-то сюжетов, устойчивых выражений и героев – это до Пушкина и немного дальше: там будет Фонвизин, но никто уже не сможет рассказать ни про Антиоха Кантемира, ни про Хераскова, ни про Лажечникова. «Повесть временных лет» или «Слово о полку Игореве» содержатся в нашем культурном коде, но по чуть-чуть: они не оставляют в нем заметного следа так, как схожие по времени произведения в английской литературной традиции, например, «Кентерберийские рассказы». Это связано с особой историей нашей страны: в петровское время было отторгнуто фактически все, созданное до этого.

Американская литература моложе нашей, но из-за единого языка с Англией они могут забрать себе всю английскую культуру – и Шекспира, и Чосера, а там дотянуться и до античности.

Крым – наш единственный шанс прикоснуться к античности. Это единственное место на нынешней территории Российской Федерации, где есть что-то от греко-римской традиции. Что от византийской культуры есть в русской? До петровского времени – можно проследить ее влияние на русские религиозные тексты, но после – нет. А здесь хотя бы камни можно потрогать.

В середине XIX века в русской литературе происходит «Кембрийский взрыв». Она, молодая и вся такая подражательная, вдруг становится центральной литературой мира – на какие-то 50 лет. Толстой, Достоевский, Чехов, Горький – писатели, о которых знают по всему миру, впрочем, мы и до сих пор выезжаем на этом. Только-только родившись, наша литература оказалась ведущей литературой мира – и это не так, что ты всю жизнь тренировался и выиграл чемпионат, а сразу, не тренируясь, поехал и победил. Это создало завышенные ожидания: показалось, что теперь мы всегда будем интересны всему миру. Но никого, сравнимого с Толстым, Достоевским или Чеховым, с тех пор так и не появилось.

У нас сложное положение – мы недостаточно оригинальные и недостаточно банальные. Что интересно читать? То, что тебе сразу понятно, или то, что тебе совсем непонятно. Когда ты читаешь книжку про американскую жизнь, тебе про нее все более-менее понятно, потому что ты и так постоянно узнаешь о ней из кино или из других книжек. А вот читать про Индию – другое дело: там живут совершенно не так, как в Америке, и поэтому про Индию интересно почитать и в США, и в России. Мы же уникальны тем, что недостаточно оригинальны, то есть не спим на улицах и не молимся трем миллионам богов, но при этом про нас все сложно, потому что про некоторые атрибуты нашей жизни приходится долго объяснять.

Странным образом у нас до сих пор сохраняется отношение к писателю, как к некоторому особому человеку. Это связанно с исторической особенностью: у нас всегда были слабо развиты все ветви власти, кроме исполнительной. Поэтому писатели выполняли еще и функции формирования общественного мнения, народного заступничества, функции суда, адвоката, порой прокурора. Писатель мог и обвинить злодея, и защитить невиновного.

Последний враг романа – это качественный интеллектуальный сериал. Каждое новое развлечение отнимает у романа ресурс потребителя – его время. У среднестатистического человека в лучшем случае есть три часа в день на культурный досуг. И если раньше у него была только книжка, то сейчас у него масса вариантов, чем заняться, даже не выходя из дома. В XIX веке роман чувствовал себя очень хорошо – у него не было конкурентов как у культурного и просветительского отдыха. И эти не лучшие времена для романа играют против русской литературы, потому что ее главный жанр – как раз таки роман. Замечательный санкт-петербургский критик Виктор Топоров со свойственной ему любовью к парадоксальным заявлениям говорил, что главное спасение русского романа – это война. Не хотелось бы.

Современниками «Война и мир» расценивалась как потрясающий антивоенный манифест. Я никогда об этом не задумывался и недавно прочитал об этом в лекциях Кропоткина о русской литературе XIX века. Там написаны потрясающие строки, что, мол, после поколения, прочитавшего «Войну и мир», никто никогда не будет радоваться войне. Это то, что сейчас совершенно не считывается. У нас распространена точка зрения, что есть два способа прочтения этого романа – для девочек и для мальчиков. Девочки читают исключительно сцены балов и любовных интриг, а мальчики только сцены сражений. Но современниками сцены войны воспринимались как самые страшные сцены романа.

Абсолютное большинство хороших книг, не говоря уже о плохих, можно свести к единственному вопросу – «что с нами случилось в 91-м году?». Об этом Галина Юзефович (литературный критик. – Прим. ред.) очень хорошо сформулировала: это все о человеке, у которого сломан палец и который тыкает себя этим пальцем в разные участки тела, пытаясь понять, где же у него болит. Вы когда-нибудь пробовали это делать? Везде болит, потому что палец болит. Ты тыкаешь сюда – больно, наверное, почки болят, тыкаешь сюда – больно, наверное, ребра болят. И не ясно: возможно, сломан только палец, а возможно, болят еще и почки. И так до бесконечности.

Подрастающему поколению, возможно, потребуется другая книга – полностью интерактивная и обязательно с картинками. Сегодняшняя электронная книга – это не то, это та же самая бумажная книга, перенесенная на некий экран. Говоря о «другой» книге, уместно вспомнить каноническую фразу из «Алисы в Стране чудес» о том, что книги без картинок не стоит читать. Сейчас на фоне общей инфантилизации подрастающих поколений (в хорошем смысле) в книгу вернется иллюстрация. И не просто картинка, а гифка – как в «Гарри Поттере», где картинки в книжке оживают. Вопрос только, кто этим будем заниматься – отдельный художник или ремесло писателя будет требовать еще и умения делать гифку.

Первородный грех русской литературы случился в 92-м году. Тогда премия «Русский Букер» только появилась и была вручена интересному постмодернистскому роману, но такому, который был забыт уже через год. Это книга «Линия судьбы, или Сундучок Милашевича» Марка Харитонова. Тогда как имена Людмилы Петрушевской и Владимира Сорокина (чьи книги тогда также вошли в шорт-лист, но не стали лауреатами) сегодня знает в России любой. Потому что это блестящая литература с массовым потенциалом. Но тогда из всех вариантов выбор был сделан в пользу наиболее сложного и далекого от среднего читателя романа. О читателе никто не подумал. Тогда в русской литературе не рождается мейнстрим. Происходит страшное разделение – в меньшей степени представленное в других литературах – на литературу предельно высокую и массовую.

Появившись в нулевых, русский мейнстрим не будет содержать те книги, которые одновременно доступны широкому читателю и дают пищу для мозга. Он будет странным образом формировать общество потребления. Тогда в крупных городах люди начинают думать, как потратить деньги, а мейнстрим – учить их тому, как это делать правильно: в какие рестораны можно ходить и какие машины надо покупать.

В девяностые было непонятно, куда мы пойдем дальше и какое возьмем наследие. Одна из самых ярких книг тех лет, вызывавшая споры, получила Букеровскую премию – это роман о войне «Генерал и его армия». Это была попытка нащупать историю, которую мы до сих пор не нащупали. Мы же не понимаем, кто мы на самом деле: вроде бы и СССР, но все же не до конца. С одной стороны, у нас президент вроде бы читает философов Ильина и Деникина, а с другой, у нас распад СССР – величайшая геополитическая катастрофа XX века. И это очень странно. Тогда в девяностые все было не так очевидно, и сейчас этот роман очень интересно читать с точки зрения поиска того, что такое хорошо, а что такое плохо.

Когда мы удивляемся сегодня, почему все упорно хвалят Сталина – никто не задумывается о том, почему проект антисталинизма в России провалился. При том, что в девяностые он поддерживался государством, а в нулевые – с ним, по крайней мере, государство не боролось, до недавнего времени. Абстрагируясь от того, хороший Сталин или плохой, интересно посмотреть на проект борьбы со сталинизмом с менеджерской точки зрения. Этим проектом интеллигенция занималась, начиная с 56-го года. Шестидесятники, конечно, выживали сталинщину, и в себе-то они ее изжили, но как быть другим – не объяснили.

Литература девяностых тоже не смогла создать четкую концепцию русской истории, а от нее этого ждали. В условиях, когда семьдесят лет была официальная трактовка истории, нельзя моментально перейти к тому, что никто этой трактовки не предлагает. Получив в этом смысле абсолютный мандат общества, русская литература в 90-е даже не подумала об этом, она решила, что писать нужно про что-то другое.

В конце нулевых появится один автор, который будет объяснять действительность, – это Виктор Пелевин. У него в русской литературе своя функция – он толкователь. В какой-то момент он начал восприниматься как итоговая программа новостей: из года в год он объясняет, что с нами происходит.

У нас очень плохо умеют говорить о боли. Это странное свойство нации – о боли говорить не принято, боль принято терпеть. Абсолютное большинство военных памятников – это памятники героизму, очень мало памятников боли. Или посмотрите на военные музеи – они чаще воспевают героическую часть истории, но что такое боль, никто не рассказывает (хотя да, мы помним про жертвы).

Из всех войн на постсоветском пространстве, в которых Россия участвовала, наиболее интересный текст написан вовсе не в России, а в стране, с которой мы воевали. Он написан в Грузии. Это роман «Adibas» Зазы Бурчуладзе. Там история разворачивается во время войны, которая у нас называется принуждением к миру, а в Грузии ее называют российской агрессией. В этой книге нащупана интересная оптика. Она описывает мир грузинской золотой молодежи в момент катастрофы. Герой (он актер) говорит по телефону: «Где эти съемки?.. На такой-то площади?.. Я сейчас узнаю, можно ли туда проехать, а то вдруг ее уже заняли российские войска». Это то единственное, как ему может помешать война – не сможет проехать на съемки. Или совсем комическая сцена: герой возвращается домой, ему преграждает дорогу русский беспилотный вертолет, за которым охотится дворник с метлой – пытается отогнать, чтобы герою можно было пройти. Эта простенькая смешная книжка оставила много интересных вопросов: что ты должен делать в ситуации, когда в твою страну вошли войска из соседней страны? Ты, в общем-то, не рэмбо, и даже если качаешься, что ты можешь сделать? Имеет ли смысл показной патриотизм, и к чему он может привести? Не бессмысленно ли все? Пока это единственная попытка глубинного анализа того, что происходит, когда случается война между двумя близкими государствами.

Антиутопия – это заговор как у магов: ты что-то упоминаешь, и это уже не случится. О такой роли антиутопии говорил Александр Табаков, написавший в начале девяностых первую современную русскую антиутопию. Но этот принцип не работает с Владимиром Сорокиным. Его книги странным образом не просто сбываются, порой кажется, что там, где сидит высшее руководство администрации президента, «День опричника», «Сахарный Кремль» и «Норма» лежат на столе. И каждый день на планерке кто-нибудь спрашивает: «На какой странице мы остановились? Что Сорокин описывает там? Что мы сегодня запретим, поменяем или как мы кого-нибудь прищучим».

Российская литература удивительно столица-центрична. И здесь даже не приходится говорить о белых пятнах. Она как контурная карта, вся белого цвета, и на ней есть лишь отдельные закрашенные фрагменты. На федеральном уровне удивительно мало известны писатели из регионов. А наличие сильной региональной литературы, известной за пределами своего региона – вопрос стратегической значимости, вопрос выживания нас как страны. Люди хорошо знают свой федеральный округ, они иногда долетают до Москвы, до Санкт-Петербурга и, может быть, до Сочи, но в города соседнего округа реже путешествуют. Похожая картина была в соседней стране, где сейчас происходят страшные вещи. Это Украина. Там выяснилось, что дончанин никогда не был во Львове, а львовянин оказался в Донецке уже с оружием в руках. Они просто не знали друг о друге, они питались легендами и стереотипами. Притом, что Украина по расстояниям – маленькая страна. А у нас сколько лететь?.. Литература в регионах – это то, что нашу страну может сплотить, то, что делает ее страной.

Во Франции Жюль Верна любят не только за то, за что любим его мы – «Двадцать тысяч лье под водой» или «Вокруг Луны». Там огромной популярностью пользуется книга под названием «Михаил Строгов». Это безумный текст, благодаря которому французы подсаживаются на любовь к России. Книга про то, как в Казахстане восстали татары и идут на Сибирь. А там, в Иркутске, сидит брат царя, и его, а также Россию и весь мир, может спасти только один человек – Михаил Строгов. Он в компании французского корреспондента и красавицы Нади пересекает широкие реки, высокие горы – я подозреваю, что уральские – и бескрайние леса. Его татары (по татарской традиции) мечом, конечно, ослепят, но он все равно спасет мир. И будет там еще страстная любовь. И это все то, чего от нас до сих пор все ждут – и больших рек, и больших гор, и большого леса, и больших страстей – а это мало кто сейчас может показать.

Фото Любови Кабалиновой