«Я закинул удочку, а на нее попался мэр»

Уличный художник Слава Ptrk переезжает из Екатеринбурга в Москву. Его недавняя работа – акция «Грязьбург» – была воспринята горожанами, как прощальная. По факту, она таковой не являлась, а отражала лишь актуальную екатеринбургскую проблему. Чтобы обратить внимание на обилие грязи на улицах города, художник переименовал Екатеринбург в Грязьбург . Этот жест вызвал широкую общественную дискуссию, к полемике подключился даже мэр Екатеринбурга Евгений Ройзман, назвав работу художника «плебейской выходкой». Увеличившись в масштабе спор вскрыл ряд вопросов, которые автор IMC Наталья Носова обсудила с художником.

«Это и акт искусства, и порча имущества»

– Мне казалось, что в Екатеринбурге благодаря «Стенограффии» и «Свитеру» сформировалась культура отношения к стрит-арту, и посредством биеннале формируется культура отношения к современному искусству. В этой среде ты делаешь акцию «Грязьбург» – появляется возмутивший некоторых журналистов и культурных экспертов отклик «Областной газеты» про штраф за «испорченный знак» и про «непрокрашенный черный квадрат» (имея в виду проект с портретом Дэвида Боуи). Потом оказывается, что это мнение не только одного конкретного журналиста, это мнение ряда людей, проявившееся в ходе общественной дискуссии. О чем это говорит – о том, что для формирования культуры отношения к современному искусству еще сделано недостаточно?

– Это ни о чем не говорит: даже в Берлине, где с девяностых годов проходят рейвы, биеннале, куча разных выставок – куда едут все художники, есть люди, непонимающие современное искусство, не желающие его понимать. У нас адекватная ситуация: тех, кто понял акцию, поддержал ее, оказалось больше, чем тех, кто ее не понял. СМИ, поддержавших акцию, оказалось также больше, чем не поддержавших. По факту негативно об акции высказались только «Областная газета» и URA.Ru. В «Областной газете» нащупали дно и твердо встали на него.

– Раз поддержали, значит, культуру отношения к стрит-арту удалось сформировать. Или дело лишь в личной образованности отдельных людей?

– Ты хочешь сказать, что нужно иметь какой-то бэкграунд, чтобы понять наклейку на знак «Грязьбург»?

– Нужно знать, что так может выглядеть художественный жест.

– Здесь не в художественном жесте дело. Да, это художественный жест, но он не самоценен как акт искусства. Если сравнивать – то, акция «Фиксация» Петра Павленского, когда он прибивает свою мошонку к брусчатке на Красной площади, ценна именно своим визуалом, моя же акция ценна не визуалом, а той ситуацией, которую она создает – полемикой, происходящей после. Также, как и с акцией «Угроза» того же Павленского (когда он поджигает дверь ФСБ), в художественное высказывание входит вся последующая реакция. А сама по себе наклейка ничего не стоит. Меня удивляет, какой масштаб все приобрело, но, в принципе, это можно было ожидать – у людей наболело. Когда ты каждый день ходишь по щиколотку в дерьме и потом видишь, что кто-то назвал город Грязьбургом, у тебя срабатывает один из двух вариантов рефлекса: «У нас тут плохо, но как он мог?» или «Все правильно, сколько можно терпеть?!». Опросы (которые провели некоторые екатеринбургские СМИ – прим.ред.) показали, что последних больше.

– Как отличить художественный жест от хулиганства или вандализма?

– Я не специалист в жанрах перфоманса и акции, поэтому не могу компетентно ответить на этот вопрос. Света Спирина (известна перфомансом «Посторонний»: художник на страховочных тросах вывесилась из окна девятого этажа гостиницы «Исеть», где проходила Уральская биеннале – прим.ред.) может ответить – она в этом жанре работает. Но далеко не всегда можно распознать акт искусства – все супер субъективно. Если художник говорит, что это искусство, значит, наверное, это искусство. Если это заранее спланированно и несет смысловую нагрузку, пускай непонятную большинству, то, наверное, это искусство. С одной стороны, фиг поймешь, где просто подожгли дверь, а где подожгли дверь ради искусства. С другой стороны, дверь ФСБ – это контекст, это смысл, который вкладывает художник – дверь в ад и так далее.

– Когда какое-то произведение современного искусства трактуется как акт вандализма или хулиганства, художник сталкивается с законодательством, в котором вся многомерность жизни максимально упрощена. Как ты думаешь, в таком случае в ходе рассмотрения уголовного или административного дела должны ли и могут ли привлекаться эксперты из сферы культуры?

– Честно говоря, не знаю. Я даже не понимаю, в каком случае привлекать экспертов. Предположим, какой-то дедушка в деревне напился и зарубил свою жену, а потом говорит, что это был акт искусства. Ну, что? Привлекать экспертов?

– В том то и дело. Человек должен заслужить называться художником? И тогда, если его признали художником, его действия можно оценивать иначе, обращаясь к экспертам.

– Как ты это заслужишь? Я заслужил называться художником или нет? Или я должен корочку «Союза художников» получить?

– Допустим, Бэнкси рисует на зданиях в Англии – ему за это ничего, а будет рисовать Вася Пупкин – его оштрафуют.

– Это нам так кажется, если бы Бэнкси поймали, тоже оштрафовали бы.

– Даже при условии, что его работы ценны для Великобритании как средство привлечения туристов?

– Видишь, такие вопросы решает судья. Когда он выносит приговор, он решает, нужно или не нужно привлекать экспертов, нужно принимать показания или нет, считать этого человека художником, каким-то особенным персонажем, для которого требуется особый подход, или не считать.

– Меня очень сильно смущает ситуация с Павленским: большая часть культурного сообщества признает «Угрозу» актом искусства. В ходе рассмотрения дела на это никто не обращает внимание – обвинение переквалифицируют из вандализма в повреждение объектов культурного наследия. О привлечении экспертов из культурного сообщества речи не идет, да и может ли вообще идти?

– В данном случае это не сработает. Это и акт искусства, и порча имущества.

– Также, как и твой знак?

– По сути да. Только это была не порча имущества, а иллюзия порчи имущества. С таким же успехом я мог в фотошопе это все нарисовать.

«Художник должен быть высокомерным, он должен быть над дискуссией»

– Разразившаяся после «Грязьбурга» общественная дискуссия с твоим участием может являться продолжением самой акции, другой вариант – художественный жест, которым все сказано, и после – молчание. После истории с «Грязьбургом» какая из этих двух противоположных позиций правильна для тебя?

– Позиция рыбака: ты закидываешь удочку и все – сидишь, ждешь. Ввязывание в дискуссию мне не кажется правильным решением – это размывание художественного жеста, смысла, который ты несешь. Даже если в начале все было сделано четко и по делу, потом своими комментариями ты можешь все испортить. Художник должен быть высокомерным, он должен быть над дискуссией: он что-то дал, вы обсуждайте. Раньше я всегда участвовал в таких дискуссиях, как было и в этом случае. В этот раз я закинул удочку, а на нее попался мэр. Та ситуация, когда не стыдно было вступить в дискуссию. Но дискутировать с каждым – сил и времени не хватит.

– Это была ошибка?

– Нет, это был правильный ход. В данной ситуации я мог сыграть неправильно, но сыграл правильно. Многие мои знакомые говорят, что я реагировал адекватно и корректно, что моя позиция была куда более аргументирована и выверена, чем позиция мэра. Этот знак в какой-то степени был провокацией, целью которой было достучаться до властей. По сути Ройзман повелся на эту провокацию: мэр города отреагировал, жестко отреагировал. Своей реакцией он дал новый виток этой истории – все начали обсуждать, кто прав – Слава или Евгений Вадимович. Месяц назад я и представить не мог, что на «Е1», на «66.Ru» будет опрос, в котором будут решать, кто прав – Ройзман или Птрк. Все эти комментарии в фейсбуке – чушь: грязь остается там, где она и лежала; но благодаря разразившейся дискуссии нам удалось еще и еще раз это проговорить публично. И Ройзману будут это припоминать, потому что он мэр. Это могут, конечно, использовать и против него, но он должен держать удар и отвечать за свой город.

– У твоих работ всегда есть сопроводительное слово. Самой работы недостаточно?

– В своих работах я стараюсь быть лаконичным (не люблю, когда художественный жест представляет собой сложную структуру), то есть я придумываю идею, а потом отсекаю от нее все лишнее. Поэтому было бы логично, если бы я отсекал от своего произведения: первое – себя, второе –дополнительный комментарий, а третье – дискуссию. Но я не хочу отсекать от своего произведения себя (и быть анонимом), и чаще всего не готов давать чистую работу без всяких пояснений. По моему опыту это правильно: благодаря тому, что я пишу адекватные тексты, журналисты берут мой комментарий в чистом виде – такими, какими я их и написал. Так проще и быстрее донести информацию до людей.

– Ты лишаешь их возможности домыслить.

– В какой-то степени да, но я всегда говорю, что точка зрения автора не единственная правильная. Понимаешь, для меня важно донести максимально точно то, что я закладываю в работу. В случае с «Грязьбургом» для меня было максимально важно сказать, что это не акт оскорбления, это акт любви к городу. Я специально подчеркнул, что я люблю этот город и хочу для него лучшего, а не то, что я хочу вас всех обидеть.

«Патриотизм понимается как что-то безапелляционное, можно сказать – слепая любовь»

– Тебе понятно, на что обиделись все те, кого оскорбила табличка «Грязьбург»?

– Да – на то, что их любимый город обозвали грязным. Это такой детсадовский прикол: типа «Наташка-какашка», сатира того же уровня, тут нет никакой высокой мысли, художественного инсайда. Они восприняли это как обзывательство: имя твоего города – это ведь почти что и твое имя.

– Не всякую Наташу «Наташка-какашка» заденет.

– Все верно, все очень индивидуально. Когда человеку, полному комплексов, зажатому и раздраженному какими-то внешними воздействиями, еще раз говорят, что он грязный, он реагирует на это достаточно агрессивно. Другое дело, когда человеку, у которого все хорошо, но есть какая-то проблема (и он о ней знает), говорят: «У тебя такая проблема», и он говорит: «Ну, да, есть такая проблема, но пытаюсь решить».

– Возмущения по поводу «Грязьбурга» вылились в разговор о том, что вообще-то не патриотично так издеваться над городом. Откуда взялось сегодняшнее понимание «патриотизма», как безусловной любви к своей стране или городу – без замечания недостатков, без критики?

– Это навязано властями – все очень четко. К сожалению, большинство населения нашей страны ведет себя, как персонажи книги «1984» Оруэлла: сегодня им говорят, что мы воюем с Остазией, а завтра – что мы воюем с Евразией. Почему-то люди очень легко стали все это забывать. Суть в том, что я это помню. Я отражаю момент, когда власть, перестав справляться со своими обязанностями, начала выдавать патриотизм за безусловную любовь к своей стране и к ней (власти) тоже. Проводится параллель: Россия, Родина, Путин, «Единая Россия» и так далее. При том, что ничто из списка не должно подвергаться критике. В начале здесь можно еще поставить «мать» - ты ведь свою мать любишь. Проблема в том, что недостатков стало так много, что их проблематично скрывать. Поэтому и патриотизм понимается как что-то безапелляционное, можно сказать – слепая любовь. Я не понимаю эту позицию. Она явно навязана: критиковать нельзя, нежелательно, критика может расшатать ситуацию – нужно собраться, мобилизоваться и бороться с внешним врагом, нужно с пониманием относится к недостаткам своей Родины. Я с этой позицией кардинально не согласен. Если бы мне было наплевать, я бы не стал критиковать кого-то или что-то.

«Теперь ты ставишь себе задачу не просто рисовать красивые картинки, а еще, допустим, бороться с бедностью»

– В публичной переписке с Евгением Ройзманом ты, говоря о том, что тебе в третий раз за день указывают на то, что ты не остался в Шадринске, а приехал в Екатеринбург (мол, неместный), пишешь: «Но может быть, я сделал Екатеринбург лучше своими работами?». А Ройзман отвечает: «Пока незаметно». Чем и как ты сделал Екатеринбург лучше?

– Я сделал город немножко визуально привлекательней, немножко интересней для людей. Я не починил дороги или не сделал съезды для велосипедов и колясок – не сделал город лучше в этом смысле, но сделал пребывание человека в городе чуть-чуть интересней. Горожанам стало приятней находится в какой-то городской среде, в которой я побывал. В чем-то я их провоцировал, в чем-то смешил, в чем-то заинтриговывал.

– Что вообще уличный художник может сделать для города полезного? Может ли он быть полезным?

– Быть полезным – это пойти работать дворником. Если ты художник, быть полезным – не твоя задача, твоя задача...я даже не знаю. У каждого художника она своя. Уличный художник делает городу что-то полезное, если его работа преобразовывает среду визуально – это раз, второе – он может сделать работу, которая превратит район, в котором она появилась, в более привлекательный для жизни. Такие случаи есть: как минимум в Берлине и в Нью-Йорке – когда районы, которые были маргинальными, наполняясь работами уличных художников, превращались в некие галереи. Некоторые работы становились символами этих районов – люди хотели туда ехать, хотели жить там.

– Ты сказал, что у каждого художника своя задача, у тебя какая задача?

– Художник в двух измерениях существует – в собственном и публичном. Собственное измерение – это карьера, взаимодействие с другими художниками, работа с галереями, личностное самосовершенствование; публичное – это то, что художник делает для общества. Моя внутренняя цель – стать самым крутым уличным художником в России, внешняя – научиться влиять: не просто наклейку на знак наклеить, не просто символический жест сделать, но чтобы этот символический жест напрямую привел к какому-нибудь результату, чтобы я видел какие-то изменения. Мы делали «Уличную грязь» три года назад – и меня очень гнетет то, что я не вижу причинно-следственной связи, которая довела бы до какого-то реального изменения. Мы сделали, это было круто, но не изменили ничего. А я хочу менять, хочу, чтобы это было одновременно и художественно ценно и приводило к реальному результату.

– Не понимаю, при каких обстоятельствах художник может менять ситуацию.

– Когда художник реально что-то меняет, это очень круто, но по сути это задача не художника. Скажи-ка человеку XVIII века, что художник будет менять ситуацию в городе – как менять? Ты просто рисуешь красивые картинки. А теперь ты ставишь себе задачу не просто рисовать красивые картинки, а еще и, допустим, бороться с бедностью. Тебе на это скажут, что вообще-то есть политики, общественные организации. А ты такой: «Нет, я художник, я буду бороться». Если у тебя что-то получается, то это мега круто: ты показываешь, что все эти институции действуют не эффективно, а ты действуешь эффективно. Другой вопрос, что после этого ты можешь пойти в общественный фонд или политическую партию, но это совсем другая история. Нужно ли это? Думаю, нет.

«Тима Радя встает в один ряд с памятниками конструктивизма, «Чайфом», с мэром, в конце концов»

Работа Тимы Радя

– Ваша дискуссия с Ройзманом началась с того, что он, помимо прочего, написал: «До Тимы Ради тебе, бездарю, как до Китая». С Тимой тебя кто-то сравнивает, кто-то путает, кто-то, желая сделать что-нибудь про екатеринбургский стрит-арт, не может достучаться до Тимы и обращается к тебе. Такой взгляд на тебя через оптику, связанную с Тимой Радей, существует только в Екатеринбурге или касается тебя и за его пределами?

– Нет, только в Екатеринбурге. В других городах тоже знают Тиму Радю и знают меня. И там мы просто оба из Екатеринбурга. А у нас – сначала Тима Радя, потом я. Именно поэтому я отсюда уезжаю – мне надоело, что, чтобы я не делал, я все равно....

– На втором месте?

– Да. Это какая-то тупая гонка между гонщиком, который стоит на месте, и гонщиком, который очень быстро едет, ускоряется, но все равно не может его догнать. По идее, по законам физики я должен в какой-то момент его догнать. Но этого не происходит, я не чувствую этого. Ройзман прямо как знал, что я постоянно думаю о том, что я второй после Тимы. Это повлияло в какой-то степени на то, что я делаю. И, наверное, сыграло позитивную роль, потому что я всегда стремился быть лучше. Если хочешь стать лучше, играй с более сильным противником. И я играю с более сильным, правда, не противником, а другом. А вот отсутствие конкуренции расслабляет, развращает людей.

– Но Тима Радя, видимо, не чувствует конкуренции?

– Не знаю. Фишка в том, что он ориентируется прежде всего на себя: это видно по его работам и по тому, как он себя ведет в публичном пространстве. Для него прежде всего важен он сам, свое ощущение мира. Для меня тоже важнее то, что я сам думаю. Но я попал в ситуацию, когда я всегда второй. А для меня, как для человека очень амбициозного, раздражительна такая ситуация.

– И она не меняется даже в тех условиях...

– Когда он ничего не делает. Это называется репутацией, это называется подогреванием интереса к своим работам за счет создания их дефицита. Он создает дефицит, и люди ждут каждую его работу, даже если в результате она получается не очень крутой. Тимофей Радя – это феномен современного уличного искусства и в принципе российского современного искусства. Они в чем-то были похожи с Пашей 183, (но как были похожи, так и отличались), но Паши уже нет, а Тима есть и будет – и я не знаю ничего похожего, ни одного похожего художника. Екатеринбургу повезло – ни один другой город не имеет своего народного художника. Когда парню двадцать восемь лет, а он выражает точку зрения всех – вот так за раз, является символом города, встает в один ряд с памятниками конструктивизма, «Чайфом», футбольным клубом «Урал», с мэром, в конце концов. Это очень круто. Нужно гордиться именно такими вещами, а не ящерками и малахитами.

«В Москве стрит-арт бизнесмены превратили в рекламу, а чиновники в пропаганду»

– Уличное искусство сегодня, мне кажется, рискует зайти в тупик. Если считать, что Екатеринбург, как и другие города, ориентируется на Москву, то дождаться мы можем следующего: рекламы на фасадах, поданной в форме стрит-арта и «патриотической» пропаганды также в виде стрит-арта. Если нарисовать что-то неофициально, моментально закрасят – все как в Москве.

– Нужно оценивать отдельно: московский стрит-арт, российский стрит-арт. С российским стрит-артом все будет отлично, я в этом более чем уверен, потому что это низовая инициатива, которую очень сложно подавить, и эта история будет развиваться, потому что все делается на энтузиазме и на любви к своему делу: в Екатеринбурге, Перми, Новосибирске, Владивостоке, Калининграде, Нижнем Новгороде, Ярославле, Краснодаре, Ростове-на-Дону и в других городах.

– Если у российского уличного искусства есть будущее, а у московского – под вопросом, почему тогда ты едешь в Москву?

– Вопрос в новых задачах. Мне здесь скучно, потому что здесь я умею все это делать, здесь я смог поднять эту дискуссию. А мой характер таков, что как только я добиваюсь цели, мне перестает это быть интересным. В Москве я пока никто, абсолютный no name, при этом поляна совершенно не освоена. Я знаю художников, которые находятся в Москве, но они не работают с городом – очень большим, очень разным и очень интересным; есть буквально три-четыре человека, которые умеют работать с этой средой.

– Например?

– Zoom, Кирилл Кто, 0331c, Poslushai – у каждого из них своя стратегия. Poslushai как-то незаметно дополняет городскую среду – также, как у нас делает Udmurt. Zoom делает трафареты – их быстро закрашивают, но у него есть чувство ситуации, чувство места: он умеет свою идею идеально встроить в конкретное место. И потом уже неважно – один человек сфотографировал или три, это все равно уничтожат через день. К сожалению, они – скорее исключение, чем правило. Потому что московский стрит-арт благодаря масштабам города перенял самую поверхностную форму уличного искусства – рисование на фасадах. Когда это пришло к нам (с Запада, естественно), все было в хорошей форме. Тогда приглашали очень крутых уличных художников – зарубежных и российских – и они сделали много хороших качественных работ. Это был фестиваль «Лучший город Земли» в 2013 году, фестиваль «MOST» в 2013-ом и 2014-ом. Проблема в том, что началось потом. В Москве поняли, что это круто, что людям нравится, а СМИ об этом пишут: и, как и любая форма гражданской активности, все это было подхвачено теми, кто захотел использовать эту активность в своих целях - бизнесменами и чиновниками. Бизнесмены превратили это в рекламу, а чиновники в пропаганду. Я недавно разговаривал с Сабиной Чагиной из объединения «Артмоссфера», она говорит, что в 2015 году во всей гигантской Москве не было сделано ни одного авторского фасада. Я до сих пор не могу в это поверить. Ни одного.

– Ты говорил, что было бы круто, если бы уличное искусство было «зубастым» или ироничным, смешным. На улицах я не вижу, чтобы такие работы появлялись, за редким исключением.

– Это моя позиция, но ее не разделяет большинство художников. Потому что большинство художников не воспринимают себя как УЛИЧНЫЕ – большими буквами, а художники – маленькими, они воспринимают себя, как уличные – маленькими, а ХУДОЖНИКИ – большими. Художники ставят перед собой внутренние цели, а это часто не социальное и не политическое высказывание, это развитие их собственного стиля. С самого начала граффити никогда не ставило перед собой цель свержения какого-нибудь мэра, его цель заключалась лишь в том, чтобы какой-то чувак по имени Taki183 писал свое имя на стенах – чтобы его имя было по всему району. Это эгоцентричное искусство, как и любое искусство, оно ориентируется на себя. Когда художник сидит дома и, ориентируясь на свои внутренние ощущения, выражает их на холсте – это одно дело, но парадокс в том, что уличное искусство, существуя в публичном пространстве, делается по тому же принципу ориентации на себя. Человек что-то в себе собирает, как-то переваривает, потом выражает это на улице; у кого-то это может быть социальный протест, но таких людей очень мало.

– Но для себя ты хочешь именно этого?

– В художнике есть две половинки: одна половинка – активист, вторая – художник. У меня половинка «активист» не перевешивает половинку «художник», и я не хочу, чтобы перевесило. Если я стану активистом, то потеряю свою арт-сущность. И кем я стану? Просто активистом, который рисует на стенах трафареты, например, «Мясоедение – это смерть»? И какой дальше путь? В России это путь очень простой – в изгои или в тюрьму.

– В интервью для портала Neeest ты говоришь, что «в Екатеринбурге развито социальное и политическое искусство». Что ты имел ввиду?

– Екатеринбургская школа стрит-арта – это школа осмысленного и умного стрит-арта, который пытается разговаривать со зрителем. Художник не просто рисует на стене что-то красивенькое, он пытается как-то встроится в среду, как-то с ней взаимодействовать и что-то сказать зрителю. Понимаешь, уличные художники, как и все художники, эгоцентричны, они создают для себя, но в Екатеринбурге в какой-то момент сложилась иная ситуация – художники стали делать не только для себя, но и для общества. Это заслуга фестиваля «Длинные истории», который организовывали Арсений Сергеев и Наиля Аллахвердиева, фестиваля «Стенограффия» – Евгений Фатеев, Константин Рахманов, агентство «Streetart» - и Тимофея Ради. Они все повлияли на то, что у нас стало модно быть понятным зрителю. В частности, Тимофей Радя показал, что, если ты хочешь быть таким же крутым, как он, то делай искусство со смыслом.

– Кто еще делает искусство со смыслом?

– Пять самых ярких представителей екатеринбуржского стрит-арта – это Тимофей Радя, я, арт-группа «Злые», Udmurt и Илья Мозги. Кстати, еще один важный повлиявший фактор – это ГЦСИ. Вообще, Екатеринбург – это уникальная территория. Здесь собираются творческие, талантливые люди. Все сюда едут, чтобы себя показать.

Работа арт-группы "Злые"

«Когда уличное искусство попадает в стерильный мир галерейного искусства, оно оказывается вторичным»

– В Москве ты будешь работать не только в рамках уличного искусства, но и делать галерейные работы. В истории с галерейными работами все непросто: выставляясь в галерее, ты рискуешь перейти в разряд обычного художника (в классическом понимании) и конкурировать по их правилам. Но в галерею ты приходишь с улицы, а значит, можешь дать ей что-то новое. Вопрос в том, как сохранить энергию улицы в галерейном пространстве?

– Вопрос открытый. И каждый по-своему пытается найти на него ответ. Проблема в том, что уличные художники в большинстве своем ценны тем, что работают с контекстом; мы существуем в контексте города, наше искусство встраивается в его улицы. То есть ты существуешь в контексте, а потом решаешь удалить этот контекст. И что делать? Мне несколько человек писали о том, что мои уличные работы им нравятся, а галерейные им не очень. И я их понимаю. Есть большая разница. Ты шел по улице, простоял в пробке, зашел во двор, думал о своем – отвлекся и увидел маленькую картинку, подумал: «Как круто». А в галерее что? Ты приехал в галерею специально, ты знал, как называется выставка, потом ты прочитал кураторский текст, прошел по красивым пафосным залам и увидел какую-то старую ржавую железяку, а на ней – маленького персонажа: того же самого, которого ты видел на улице, но восприятие совсем другое.

– Как ты будешь решать этот вопрос?

– Не знаю, буду решать его по мере своих сил. Пока я действую примитивными способами – пытаюсь с помощью уличных материалов, вещей, которые, как мне кажется, несут дух улицы, работать в галерее. Я использую те же материалы, что и на улице: баллончики, трафареты, найденные на улице объекты, рекламные баннеры. Но я чувствую, что это не совсем решает эту проблему. Я смотрю за другими уличными художниками: апофеоз всей этой истории – это вырезание стены. Вырежешь ты стену с твоим произведением, выставишь ее в галерее, но это бред, ничего интересного в этом нет. Возможно, нам нужно смириться и принять, что на улице – это одно, а в галерее – это другое. Проблема еще и в том, что большинству уличных художников нечего сказать в галерейном формате. Когда ты рисовал что-то на улице – это было классно, потому что это взаимодействовало с городским пространством, со зрителями, с рекламой, которая рядом. Но, когда уличное искусство попадает в стерильный мир галерейного искусства, часто оно оказывается вторичным. Уличным художникам там приходится играть на одной поляне со множеством современных художников, с каким-то контекстом, с которым в большинстве своем они не знакомы, и со всем художественным наследием человечества. В этом случае то, что ты делал на улице – вообще не работает. Но те из уличных художников, кто может показать себя в таком формате, становятся элитой уличного искусства. И им уже пофиг, в каком формате работать – они везде круты.

– Сегодня уличные художники в узком кругу говорят об инициативе включить некоторых из них в Союз художников (тебе это также было предложено). Недавно относительно этого предложения у меня появилась такая параллель: в 80-е годы власти позволили рок-клубам появится (в том числе Свердловскому рок-клубу) по той причине, что рок-движение было уже не остановить, но его нужно было как-то контролировать. Стрит-арт – та же инициатива снизу, оно функционирует активно и бесконтрольно. В этом случае – хороший вариант взять влиятельных уличных художников в Союз, чтобы контролировать. По-твоему, это так?

– Нет, я так не думаю. Это инициатива одного из членов Союза художников. Не думаю, что все продуманно на сто ходов вперед: типа мы сейчас подомнем вас под себя, и вы будете делать то, что мы хотим. Они просто пытаются быть актуальными. Они поняли к 2016 году, что это течение очень важное, что часто люди не знают больше ничего про современное искусство, кроме уличных художников – они только их видят. И в Союзе решили, что, мол, ребят, вы же самые крутые и актуальные на данный момент, так давайте вы будете с нами.

– «С нами» – зачем?

– Я пока не знаю, зачем им это надо – скоро увидим. Либо они захотят что-то от нас, либо они просто дадут нам какие-то возможности и ресурсы, не требуя при этом что-то взамен. Это пока не та история, которую стоит обсуждать, потому что пока не понятно, что они должны будут нам, что мы им будем должны, и, вообще, что они от нас хотят.

– Уличное искусство в России вообще имеет какую-то силу, влияние, чтобы его захотелось контролировать?

– Думаю, да. Были примеры, когда уличное искусство становилось федеральной повесткой, становилось мощным медиа, когда художнику удавалось донести свое виденье до миллионов людей. В конце концов, Павленский – это же уличное искусство. Он ни разу не назывался уличным художником, но то, что он делает, это уличное искусство – уличный активизм.

Фото: Нигин Бероев/Reuters, страница "Вконтакте" Славы Ptrk, сайт арт-группы "Злые", сайт Тимы Ради