Невидимый Екатеринбург

Всю неделю любящие Екатеринбург девушки из проекта GHETTO вместе с Уральским филиалом ГЦСИ проводили курс лекций, посвящённый негласной символике города. Дизайнер, культуролог и кандидат искусствоведения Леонид Салмин рассказал о городе как о сложном живом организме. IMC публикует тезисы его выступления.

Истории городов знают массу ситуаций, когда что-то нужно было сделать невидимым. В Средневековье для этого возводились беспросветные крепостные стены. Для Екатеринбурга тема невидимого больная. Город создавался под определённые цели. Если мы посмотрим на то, как Пётр планировал страну, то поймём, что Россия – огромный корабль, где Екатеринбург выступал в роли трюма. Андеграундный, прежде всего работающий на промышленность, он напоминал гетто. Изначально Екатеринбург формировался как город подневольного труда и насилия.

Гетто возникали, когда определённые социальные группы нужно было изолировать от других. Гетто работали на их девизуализацию. Екатеринбург никто не задумывал как гетто, но сравнение так и просится. Среди основных целей Екатеринбурга были формирование опыта освоения ландшафта и геополитики и добыча и переработка природных ресурсов.

Города стали строиться по чертежам, в то время как средневековый город плана не имел. В вопросах реконструкции городов за образец стали брать Рим. Екатеринбург был основан на ортогональной матрице и поэтому является видимым. Из начала одной улицы всегда можно увидеть конец другой – как, например, с площади Кирова видно площадь Коммунаров. Пётр находился под впечатлением от европейского опыта и строил Екатеринбург на голландский манер. Он не понимал, что голландский манер включает в себя не только постройку, но и уклад жизни. Столица Урала обслуживалась иностранными специалистами и строилась по голландской модели как горная столица.

Город несёт в себе гены, как живой организм. Спустя 300 лет город исчерпал свою индустриальную историю. Стало невозможным существовать ради обеспечения войны. Последние годы ведётся много разговоров о том, что Екатеринбург обладает множеством перспектив и должен стать видимым и открытым. Но никто не пытается работать с его генетическими образцами.

Одна из важных проблем заключается в том, что жители и градостроители неспособны правильно понимать пустоту. В Европе пустота является предметом архитектурного осмысления. Пустота имеет форму и остаётся незыблемой, когда всё каменное постоянно меняется. Прежде всего, нужно сделать пустое пространство видимым и осмысленным. Например, на месте снесённого «Пассажа» можно было создать функциональную оформленную пустоту.

Пространство Уралмаша удивительно и во многом перекликается с Версалем. Трёхлучие – такое же, как в Версале. На месте короля – король, только не Людовик, а Орджоникидзе. Вместо дворца – проходная завода. Различия начинаются только за ней. В Версале – райские сады, у нас – промзона. Промзона – социалистический рай. Раньше это в голову никому не приходило. Но сейчас мы должны создать новый рай. Мы имеем мощные строительные резервы, за счёт которых можно совершить значительный визуальный скачок. Но наше сознание подразумевает, что вместо свободной площади могут появиться лишь очередные торговые центры и парковки. Мы не можем и представить ничего другого.

В городе остаётся невидимой жизнь в пустотах пространства. Например, во дворах, как правило, разворачивается всем привычная картина, где на детской площадке мамы пьют пиво и курят, пока дети играют. На фоне проблемы возникает вопрос: как эти пространства могут быть перезагружены? Как поменять генокод так, чтобы это сработало хотя бы в следующем поколении?

Мы, горожане, наблюдаем город изнутри и не выходим за границы географии и времени. Если мы будем смотреть на Екатеринбург только с 1723 года, мы ничего не поймём. То же и с перспективами – планы строят только до 2025-го, особо смелые – до 2030-го. Стратегии всегда должны выходить за пределы нашей жизни. Проблема также кроется и в регламенте изменений, допустимых в городском пространстве. Реставрация Летнего сада в Санкт-Петербурге вызвала протест и повлекла за собой волнения. Примерно то же можно увидеть и в Екатеринбурге. Такой консерватизм связан с приватизацией. Мы видим только то, что наше. Мы мыслим так, как будто Екатеринбург родился с нами в одном роддоме.

Набор символов Екатеринбурга у всех примерно один – шпиль мэрии, сетка цирка, дом Севастьянова. Где-то за ними стыдливо прячется недостроенная телебашня. В последнее время в этот ряд активно добавляются образцы конструктивизма. Но как только Белая башня встаёт в один ряд с перечисленными объектами, она начинает играть по тем же правилам и способствовать изменению пространства гораздо меньше. В городской среде существует множество сюжетов и мотивов, на которые никто не обращает внимания.

Площадь 1905 года – редкий для России случай, когда по геометрии и пропорциям площадь напоминает нам ратушную. Что можно сделать после того, как парковку вынесут за её пределы? Ратушная площадь всегда включала в себя три элемента – ратуша, храм и рынок. Рынок здесь когда-то был – здание мэрии стоит на месте гостиного двора. Роль нового рынка играет недавно построенный «Пассаж». Роль храма исполняет Владимир Ильич Ленин. В переводе на украинский площадь звучит как «майдан». На уровне бессознательного такой смысл пространства нас пугает.
Мы не используем фактор воды в полной мере. Надо понять воду как имиджевый ресурс. Когда во время реализации проекта «Экспо» в город приезжали специалисты из Барселоны, все удивлялись тому, что мы её не используем. Вода – это полноценный символ, однако в случае с нашим городом целостного вида у неё нет.

Сегодня многие считают «Сити» новым символом города. В полной мере с ними согласиться я не могу, так как в городе масса ресурсов горизонтального строительства. Мы потеряли гармоничный вертикальный рисунок города. Раньше он формировался храмами, теперь вверх торчат несколько высоток. Новая ось стирает эту линию города и перестаёт делать её узнаваемой.