«Екатеринбург это ни разу не Портленд»

На прошлой неделе Екатеринбург посетили Александр Горбачев и Нина Назарова, значимые представители современной российской журналистики, в разное время определявшие повестку легендарной «Афиши». Сейчас Александр Горбачев, завершив обучение в США, готовится работать в проекте Meduza, а Нина Назарова запускает сайт о книгах и чтении «Горький». На встрече в Ельцин Центре они говорили в основном о состоянии отечественных СМИ. Однако IMC, зная любовь обоих к городским путешествиям, спросил их и о том, что такое идеальный город, каким они видят Екатеринбург и как рассказывать истории о городской среде.

- Какое ощущение вызвал Екатеринбург в сравнении с российскими городами, в которых вы уже были?

Александр Горбачев: Пока что мы были только в центре. От него есть сильное ощущение архитектурной и структурной хаотичности, нагромождения: рядом в каком-то веселом беспорядке стоят конструктивистские здания, новые церкви, необъяснимые стеклянно-бетонные чудовища лужковского типа. Это, впрочем, необязательно упрек — в этом, кажется, проступают свои обаяние и характер. Во всяком случае, многие российские провинциальные города похожи друг на друга до степени неотличимости — Екатеринбург в этом смысле явно выделяется, хоть и как будто не может определиться, что он такое и чем он хочет быть. Впрочем, это интересно.

Нина Назарова: Мне кажется, такая хаотичность — это отчасти наследие 1990-х. И она сейчас очень бросается в глаза как раз потому, что Москву последние пару лет от примет 90-х последовательно зачищают: облагородили парки, запретили уличные ларьки, снесли магазинчики у метро. В Екатеринбурге этого еще не произошло, и я не знаю, произойдет ли вообще. При этом я не хочу сказать, что все города должны идти по московскому пути: магазины и палатки у метро были, как минимум, удобны тем, что все находилось под рукой — а теперь, если потребуется, скажем, купить поздно вечером букет цветов, приходится рысцой метаться по всему району. Но торговые павильоны, обилие вывесок смотрятся в Екатеринбурге как наследие той эпохи, особенно на контрасте с Москвой.

- В одном из материалов нашего сайта Екатеринбург сравнивался с Портлендом - как пример креативного города. Насколько, по-вашему справедливо такое сопоставление?

А.Г.: Я был в Портленде полтора месяца назад, так что скажу авторитетно: вообще ничего общего. Портленд — это цветущий, зеленый портовый город, который перепридумал себя на постиндустриальный манер, используя идеологию, которую принято называть хипстерской. То есть космополитизм, мультикультурализм, мобильность, экологическая сознательность и связанные с ней технологические и этические инновации, приоритет общественного транспорта над городским — во всяком случае, в той степени, в которой это вообще возможно в современной Америке. Кажется, Портленд и является тем самым friendly city, который нам недавно живописал Григорий Ревзин.

- Идеи всего этого активно обсуждаются в нашем городе.

А.Г.: Ну тогда, может быть, Портленд — это Екатеринбург будущего, не знаю. Еще одна важная штука про Портленд, которой совсем нет в российских городах, — это его центробежное устройство. Портлендский даунтаун — место, в общем, довольно скучное и некрасивое. А вся жизнь происходит в маленьких коммьюнити по другую сторону реки, выстроенных очень комфортно для жизни людей (при условии, что у людей есть деньги, конечно). Мы вот не были на окраинах Екатеринбурга, и это симптоматично — ни в каких российских городах туристы не ездят на окраины, я думаю. Хотя у вас есть Уралмаш, который отдельная история и который как раз в некотором смысле выбивается из этой логики.

- А есть ли вообще сейчас какой-то идеал города?

Н.Н.: У меня есть выводок любимых городов, каждый из которых хорош с разных точек зрения. Я очень люблю Венецию и Эдинбург, потому что там красиво. При этом с точки зрения быта повседневная жизнь в Венеции запросто может показаться сущим адом, особенно какой-нибудь молодой матери с коляской, когда через каждые двадцать метров эту коляску вместе с младенцем придется тащить через мост на себе. Наоборот, мой другой любимый город — Тель-Авив — не может похвастаться средневековой архитектурой, зато он словно создан для того, чтобы там воспитывать детей. Несмотря на периодически вспыхивающие военные конфликты, там кругом такое благодушие, какое есть мало где. Еще я люблю историю XX века, и мне нравятся города, где эту историю можно буквально пощупать, например, Берлин.

А.Г.: Я всегда оцениваю города, прикидывая, хотелось бы ли мне там жить. Для этого мне нужны определенные комбинации историчности и современности, перерабатывающей историю в живую энергетику; а также какая-то разумная степень деловитости — без нервозности, которая меня смущает в Нью-Йорке, где я жил прошлым летом три месяца, но и без излишней праздности, которая меня смущает, например, во всеми любимой Барселоне (не очень понятно, как люди там вообще работают). По этим критериям мои личные фавориты — тоже Берлин, и еще Флоренция, особенно ее пригороды на холмах типа Фьезоле. А из американских — как раз Портленд и Новый Орлеан.

- А если обратиться к российским городам?

Н.Н.: Я в каждом российском городе маниакально пытаюсь отыскать что-нибудь самобытное. Все-таки советская типовая застройка довольно сильно унифицировала облик России, поэтому я всегда ликую, когда нахожу в городах что-то уникальное. Вот на прошлой неделе я была в Казани, и мне страшно понравился Старо-татарский квартал с его миниатюрными мечетями. У них сказочный облик, практически исламский Диснейленд. Надеюсь, что в Екатеринбурге такими открытиями для меня станут Уралмаш и конструктивизм.

А.Г.: Мой любимый российский город — Владивосток. У него даже говор очень отдельный, не говоря уж о культуре и специфическом ощущении свободы: видимо, это настолько далеко от сосредоточенного в Москве государства, что город существует как бы помимо этой проблематики. Плюс к тому это единственный город на свете, где советские блочные пяти- и девятиэтажки настолько уместно вписаны в пейзаж, что кажутся красивыми. Плюс море. В общем, всем советую съездить — хоть это сейчас и дороже наверняка, чем слетать в Нью-Йорк.

- А в чем, по-вашему, главное отличие обустройства российских городов от тех, что заграницей?

А.Г.: Мне кажется, в России есть проблема ее центростремительной природы: вся страна стремится к центру, к столицам, а локальных очагов с собственной идентичностью очень мало. Екатеринбург, кстати, кажется, одно из счастливых исключений: откуда люди не уезжают, а едут сюда — по крайней мере, издалека город точно кажется важным местом притяжения. В Америке, например, совсем другая история — это одна из вещей, которые меня поразили, когда я туда приехал два года назад. Человек может всю жизнь прожить в Канзас-Сити и полностью состояться там во всех аспектов, не чувствуя себя каким-то замшелым провинциалом.

- Почему так происходит?

А.Г. Социальная иерархия там вообще идет от малого к большому, от небольших сообществ, тому, что называют neighborhoods, к городам и штатам; плюс к тому — в США очень сильна социальная мобильность, люди легко переезжают из одной части страны в другую ради работы или по каким-либо иным причинам. Характерно, кстати, что на русский слово neighborhood переводится как «район», и у этого слова, если говорить о его социальных аспектах, в первую очередь криминальные коннотации, парни в кепке и трениках, которые промышляют «на районе» какими-то нехорошими делами. То есть даже не языковом уровне такая мелкая групповая идентичность ассоциируется с чем-то скорее неприятным, а не с объединенными общими устремлениями людьми, которым не все равно, где они живут.

- Как можно рассказать такие городские истории, связанные с идентичностью городов?

А.Г.: Ну вот это не меня надо спрашивать. Собственно, для этого и существует профессия урбаниста, над которой сейчас принято издеваться, и зря. Это такая отдельная работа — придумывать истории, которые города о себе рассказывают, и придумывать, как именно это делают. Хотя иногда базовые ощущения создают и самые простые вещи — слоганы, биллборды. Опять же, уж простите, что я все про Америку, но поскольку я там два года прожил, мне проще проводить ее в пример, тем более что с городским брэндингом там все как раз довольно здорово — едешь по трассе, допустим, из Детройта в Бостон, и самый маленький и завалящий городок по дороге анонсирует себя как, не знаю, родина какой-нибудь школьной футбольной команды. Пусть она и один раз заняла третье место в чемпионате округа из четырех команд, это все равно дает тебе ощущение какой-то уникальной общности.

Н.Н.: Я путешественник восторженный и благодарный, и с энтузиазмом приму любой внятно сформулированный культурный код — неважно, исторический, архитектурный или, скажем, гастрономический. Абсолютно из любого концепта можно сделать что-то увлекательное, годится даже какой-нибудь условный музей пастилы, если эта пастила убедительно вписана в историю местного самосознания. Что касается историй, которые мог бы рассказывать Екатеринбург, я расстроилась, когда узнала, что дом Ипатьева, в котором расстреляли царскую семью, в советское время снесли. Если бы там был музей, я бы точно туда сходила.

А.Г.: Ну, это довольно негативный брендинг.

- Снесли, кстати, по указанию Ельцина.

Н.Н.: А почему вообще в конце 1970-х его вдруг решили снести? Вот все эти подробности интересно узнать.

- Но продуктивно ли использовать такой трагический опыт?

А.Г.: С негативной памятью тоже можно и нужно работать. Соловки, скажем, тоже про трагический опыт, но важный с точки зрения его сохранения, возвращения имен, предотвращения рецидивов и так далее.

Н.Н.: Конечно, продуктивно — это ведь не просто некий трагический опыт. Это дом, где вместе с династией Романовых закончились триста лет истории Российской империи. Продуктивно еще и потому, что оценка этого переломного момента на протяжении XX века радикально менялась, и сейчас мы имеем чуток шизофреническую ситуацию, когда и Николай II канонизирован как новомученик, и одновременно именем одного из его предполагаемых убийц, Войкова, названа станция метро в Москве. Вот о том, как сложился такой парадокс, мог бы в том числе рассказывать музей.

- Еще в городе есть раскрученный слоган «Екатеринбург - третья столица»

Н.Н.: Смешно: неделю назад в Казани я слышала ровно такие же слова о столице Татарстана. Вообще, чем больше города будут соревноваться, кому считаться третьей столицей, тем лучше.

А.Г.: Вполне уместное определение, хоть и дурацкое по названию. Я всегда, кстати, думал, что по факту Екатеринбург - третий город России после Москвы и Петербурга. В том числе и в плане культурного экспорта.

- А каких екатеринбургских «экспортеров» вы бы назвали в числе главных сейчас?

А.Г.: Ну, разумеется, огромный массив разной музыки, начиная от «Наутилуса» до «Курары», «Санасары», «Обе Две» и «4 позиций Бруно». Есть театр Коляды, есть «Синие носы», есть фотограф Киселев и куча модных московских дизайнеров-фотографов-художников, есть Тимофей Радя, главный человек в России по части уличного искусства и, возможно, гений. Плюс есть очень важный уральский миф — от Демидова до Бажова и обратно.

- И напоследок вернемся к ощущениям от города: насколько он комфортен в туристском плане для приезжающего сюда?

А.Г.: Довольно комфортен, по-моему. Во всяком случае, в центре достаточно приятно ходить пешком — и он вполне компактный, так что можно обгулять все значимые места, не пользуясь никаким транспортном, кроме собственных ног.

Фото: Любовь Кабалинова, Президентский центр имени Б.Н. Ельцина