«Урал всегда был эпицентром современного танца»

В выходные в Екатеринбурге прошёл международный фестиваль современной хореографии «Context». Он включал в себя кинопоказ и мастер-классы от ведущих хореографов, которые на следующий день представили свои работы на сцене оперного театра. Автор IMC вместе с солисткой Большого театра Анастасией Яценко, хореографами Лилией Бурдинской, Владимиром Варнавой, Ольгой Васильевой и Константином Кейхелем выяснил, почему современный танец такой «сложный и непонятный», в чём национальное отличие современного танца в России и почему им так интересуются за рубежом.

Что нужно для того, чтобы современный танец в России достиг уровня классического русского балета?

Ольга Васильева: Несомненно, это образование. Решение этой проблемы — открытие учебных заведений, которые будут обучать современных танцовщиков.

Владимир Варнава: Соглашусь, образование. Есть возможность делать какие-то проекты, фестивали, есть даже люди, готовые поддерживать это, но очень сложно найти артистов. Это единственное, с чем мы сейчас сталкиваемся.

Лилия Бурдинская: Имеется проблема финансирования существующих площадок, тех, которые без всякой цензуры принимают то, что мы делаем, нет. Мы есть, и нам нужна возможность показывать себя и свои работы.

Конкурс «Context» проводится с 2013 года. Как за 5 лет как изменился уровень хореографов, и кто эти люди, дающие жизнь современной хореографии?

Анастасия Яценко: Заявки присылаются со всех уголков России и из-за рубежа. Представлены разные стили танца: от перформанса до оперетты и более популярных. Всё это можно назвать современным танцем, но нам бы хотелось видеть аккумуляцию всех искусств.

Я бы посоветовала всем, кто занимается танцем, расти не только в физическом и профессиональном плане, но и в плане ментальном. Даже по маленьким видеоотрывками, которые нам присылают, можно увидеть, насколько человек образован, насколько это важно для него.

Владимир Варнава: Я учился в академии искусств в Ханты-Мансийске, меня учили на «народника» (Исполнитель народных танцев. – Прим.ред.) Где-то учат на социально-культурного деятеля, где-то на хореографа, и таких институтов в стране много, но мало где делается упор на «современку».

Лилия Бурдинская: Я получала образование в Лондоне, в месте, где родилась главная система образования танцовщиков и хореографов современного танца. Нас было примерно 170 человек со всех факультетов, потому что всего в год поступает лишь 40 человек. И на 170 человек у нас было 80 учителей. Потому что в современном танце нет однозначности. Происходит колоссальный обмен: разные направления и фланирование между ними. Нам в России тоже нужен центр со множеством преподавателей и филиалов, где можно было бы всё аккумулировать. Чтобы найти свой собственный язык, нужно быть полиглотом всех остальных языков.

Ольга Васильева: Я закончила Академия русского балета имени А. Я. Вагановой: там нет современного танца, и мы учились на балетмейстера в его классическом понимании. Всё моё образование в современном танце – это мастер-классы, воркшопы и стажировки. Сейчас мы всю информацию впитываем только из-за границы. Но у нас должен быть свой современный танец, который мы должны развивать на основе своего культурного наследия. У нас достаточно кино, театра, а вот в области современного танца – яма. Открывая центры, мы будем взращивать свой танец. Я в это верю, и нас таких много – мы работаем над этим.

Есть ли интерес на Западе к русской хореографии?

Владимир Варнава: За рубежом среда современного танца сформирована, есть танцоры, и поэтому мне интересно с ними работать. Мы долго жили в периоде подражания, потому что своё активно уничтожалось. Современный танец реагирует на движение в обществе: я родился в Кургане, и когда был маленький, запомнил этих женщин в косынках и с металлическими ведрами. Хоть питерцы и не признают, но Урал всегда был эпицентром современного танца, когда Москва и Питер находились «в сонном режиме». Здесь всегда были «Провинциальные танцы», был Сергей Смирнов – всегда происходил какой-то «движ».

Интерес к нам есть, но есть он больше относится к нашей аутентичности. Нам необходимо изучать свои корни. Это не значит «давайте все ринемся в народные танцы», но надо познавать литературу, живопись, потому что у нас очень богатые традиции. Изучать классический балет и думать, как можно его развернуть.

Я сейчас делаю работу под названием «Ткани» как раз про мою аутентичность. Использую музыку группы «Red Hot Chili Peppers», потому что это моя ностальгия, и я хочу соединить русскую балетную фактуру с ней. Это один из моих шагов в поиске.

Лилия Бурдинская: 11 лет я прожила за границей и всегда остро чувствовала, что я русская. Где бы я ни оказывалась, я всегда была в единичном экземпляре, ко мне всегда было особое отношение: «Та самая русская». И у меня было ощущение, что нужно быть не как все. Мы — экзотика, это факт. Нами интересуются, но с точки зрения «интересно посмотреть, о чём они там думают». Это любопытство хочется утолить, а потом наделить тем, кто мы есть.

Весь наш колоссальный труд построен на безумном желании быть в профессии.

В профессии, которой в России нет: когда я прихожу регистрировать свою постановку, то у меня спрашивают, мюзикл это будет балет. Ни то, и ни другое, но приходится выбирать балет

Современную хореографию называют «сложной, непонятной». Часто ли вы сталкиваетесь с этим стереотипом?

Владимир Варнава: Я не сталкиваюсь с ним, а отталкиваюсь от него. Уровень взаимоотношения с искусством у каждого человека свой. Даже классический балет бывает сложным. Честно сказать, я первый раз оказался на балете «Шопениана» в Мариинском театре и спал 40 минут очень сладко, а сейчас вот не сплю, интересуюсь. Это работа. Она не заключается только в созерцании. Это мыслительный процесс. Я не стремлюсь к тому, чтобы было «понятно и легко», в зале я стремлюсь к тому, чтобы было сложно. Не надо искать легких путей. Танец – это не всегда информация. Часто это одни ощущения, но их я тоже могу передать, чётко их сформулировать.

Лилия Бурдинская (смеётся): да, да, «ещё там все голые, и идёт снег». Постоянно сталкиваюсь с этим. На самом деле, я очень много думаю о зрителе. Мне хочется искупать всех в красоте. Когда я сижу на репетиции, вижу эту красоту, я бегу к танцовщикам и говорю: «Вас вынесут отсюда на руках». А потом во время спектакля вижу, как люди встают рядами и уходят. Я этого не понимаю.

У зрителя есть желание всё понять, но при этом нет каких-то отправных точек, по которым они могли бы понимать танец. Разрыв между зрителем и нами очень большой, а нам очень хочется обратить всех в свою «веру». Поэтому мы пускаем обычных людей заниматься с нами, и потом они становятся зрителями, понимающими сложность за простотой или простоту в сложности.

Иногда современный танец не о том, чтобы его понять. Вы смотрите на архитектурное здание и не задаете вопрос: «Что хотел сказать архитектор?». Вы смотрите на это как на форму. Также и в танце: иногда мы задумываемся об архитектуре тела и пространства, в котором оно существует.

Это не всегда о чём-то и для того, чтобы поведать историю о том, как он полюбил её, и они разошлись

Ольга Васильева: Честно говоря, когда я работаю над постановкой, я не думаю о зрителе, потому что времени не хватает. Ты полностью погружаешься в процесс. Конечно, нам всем хочется иметь взаимосвязь со зрителем, но нужно оставлять небольшой люфт, чтобы и зритель развивался.

Константин Кейхель: Очень важна среда, в которой воспитывается человек: образование, семья. Школьники учатся читать картины, как читают книги. С хореографией должна происходить та же история. Человек должен вникать в танец. На учёбе мы разбирали классические балеты «под скальпелем», ту же «Жизель» – я даже не мог представить, что туда столько вкладывалось! Современное искусство всегда про коды, про метафору. Первый раз увидев современную хореографию, я ничего не понял, но мне было жутко интересно. И любопытство – это самое главное. Оно вас выведет, а потом вы уже поймете, нужно вам это или нет.

Фото: Тимур Лебедев