«Я делаю фильмы для себя»

На прошлой неделе стало известно, что российский кинорежиссер Андрей Звягинцев вошел в жюри Каннского кинофестиваля. Недавно режиссер, которого многие считают лицом нового российского кино, приезжал на творческую встречу в Екатеринбурге. В разговоре с горожанами он рассказал, зачем ищет неизвестных актеров, как Аль Пачино заставил его уехать из Новосибирска и какой фильм считает самым дорогим для себя.

Чтобы сценарий фильма стал рабочим, должна случиться какая-то связь между встречей с текстом и побуждениями его в тебе. Этот материал должен стать твоим, твоим собственным материалом. Можно называть это влюбленностью, можно называть это каким-то призывом его реализовать. Но это то, без чего ты уже не можешь жить. Пафосно звучит, но ты точно понимаешь, что ты должен это сделать. Ты должен войти в это пространство и поселиться там.

Фильм – это твоя жизнь. История «Возвращения» была такой – это длинное обдумывание замысла длиной в полгода, потом годовая подготовка, потом 3 месяца снимаешь, потом еще 4 месяца на монтаж. Ты отдаешь каждому фильму практически 3 года жизни. Если эти 3 года сведутся к сбору софитов на дорожка кинофестивалей, то это глупо. Я понял, что нашел свою судьбу, когда был на фестивале в Венеции в 2003 году. Тогда я вдруг понял, что могу делать кино, умею это делать, и все мои мечты на протяжении последних 10-15 лет воплотились в этом фильме. Если твою картину заметили и пригласили на Каннский фестиваль, то это победа, потому что это инструмент для дальнейшей работы . То есть это трамплин для жизни фильма. Для тебя инструмент разговора с продюсерами.

Все свои картины я снял с оператором Мишей Кричманом. Перед каждым своим запуском Миша меня спрашивает «Когда ты будешь готов к новым проектам?». Мы познакомились 18 лет назад и сделали пять полнометражных фильмов. В этом смысле я абсолютно счастлив, что практически на первом своем проекте я нашел Мишу. Я нашел своего оператора. Я нашел свои глаза. Это был один общий язык.

Реакция на мои фильмы бывает очень личной. В Манчестере после показа «Нелюбви» к нам подошла женщина и сказала: «Вы сняли фильм про меня». Дальше пошли слезы, мы обнялись. Я понял, что наш фильм попал ей в самое сердце. После премьеры фильма «Изгнание» в мае 2007 года на интервью пришел мужчина и сказал: «Я работаю 10 лет в издании «Крест», это католический журнал. Мне 45 лет, из них 25 лет я задаю себе вопрос: «Верующий я человек или нет?». Вчера я посмотрел вашу картину и нашел ответ на этот вопрос».

Марина Цветаева говорила «Мне достаточно десятерых, которые будут слышать мои стихи. Не будет десятерых, будет двое, но они будут слышать мои стихи. Не будет двоих, будет один, и он будет слышать мои стихи». Когда мне задают вопрос «Какая ваша целевая аудитория?», я отвечаю: «Я делаю фильмы для себя». Это и есть единственный верный честный путь к зрителю. И ты будешь счастлив, если найдешь своего соратника, единомышленника.

В наших работах мы крайне редко прибегаем к использованию компьютерных технологий. Это вторжение игровой материи в пространство живой ткани. Мы можем «зачистить» иногда некоторые огрехи. В «Левиафане» кит, на которого смотрит Лиля – это компьютерная графика. Проследить, что будет с кино в будущем, я не могу. Одно могу сказать: не думаю, что человеческие истории заменят какие-то компьютерные синтезирования. Возможно такое и будет, но живая реакция, живые слезы, дрожь, биение сердца не заменит никакая компьютерная графика.

У меня 8 лет актерского образования, первые 4 года в Новосибирске, остальные в Москве, в ГИТИСе. На втором курсе театрального я уже играл в театре, думал, что я о себе: артист, звезда. Я был почти уверен, что я знаю все. У меня было понимание о том, что такое сцена, как себя на ней вести и так далее. Пока я не увидел фильм «Жизнь взаймы», экранизацию Ремарка. Там я впервые увидел Аль Пачино. Это был Пачино 70-х. После просмотра я понял, что все, что я делаю – слишком театрально. Потом вскоре появился еще один фильм «Правосудие по-американски». И я понял, что мне нужно быть таким актером как Аль Пачино. А Это был 1982 год, Советский Союз в полном расцвете сил. И думать о каком-то европейском актерском образовании совершенно не представлялось возможным. Я решил, что поеду в Москву и найду того учителя, который научит меня. Так что Пачино я благодарен за то, что он вынес мои собственные суждения о себе самом. И в общем, он заставил меня бежать из Новосибирска

Каждый новый фильм для тебя самый дорогой. Если говорить о личном, то все они являются частью тебя. Первая искра, из которой вышел «Левиафан», произошла весной 2008 года. 2013 год провели на съемочной площадке, а в 2014 картина была готова. Шесть лет твоей жизни отдано – это длинный путь. Поэтому там, в этом пространстве фильма очень много твоей крови. Я говорю сейчас не с точки зрения узнавания твоей частной жизни. Я говорю о том, что там много тебя.

Мой постоянный кастинг-директор еще с «Изгнания» предлагала мне актеров из Екатеринбурга. Даже на пробах был кто-то отсюда. Мы всегда стараемся смотреть широко, не только в Москве и в Питере. У нас нет такой программы, что актеры должны быть непременно звездами, медийными лицами, разве только в «Левиафане» было такое. Всякий раз, когда мы запускаем проект, мы ищем неизвестных актеров. В «Нелюбви» это проявилось в полной мере. А актер Алексей Розин, мне кажется, снимался только у нас. Это желание найти неизвестного связано с тем, что когда зритель приходит и видит на экране актеров впервые, то ощущение от картины получается совсем другое. Как будто ты знакомишься с новым миром, с новым человеком, с новыми свойствами натуры. Актер известный тянет за собой шлейф сыгранных ролей. Ты уже знаешь как он себя поведет, как он отреагирует.

Фильм «Нелюбовь» разделил аудиторию на два агрессивных лагеря. Особенно если говорить о том, который говорит об очернительстве России. Риторика этого лагеря очень агрессивная, очень жесткая. Она могла бы быть мягче, но и время, и его политизированность, и милитаризация сознания способствует именно этой реакции. В Европе и в Америке такой реакции вообще нет. У них есть собственная внутренняя целостность, какая-то нерушимость, которую нельзя пробить. И это отсутствие комплексов позволяет рассматривать фильм как еще одну картину мира, еще одно предложение помыслить о себе.

На одном интервью про «Левиафан» мексиканский журналист предложил: «Замените вашу водку на нашу текилу, и это кино будет про Мексику». Никогда на интервью в других странах не звучало вопроса: «Это что, у вас в России вот так?». Проблема реакции в России лежит в том, что у русской аудитории нет такой дистанции, как у иностранной. Это ее фильм, из ее страны. Наш зритель реагирует так, потому что он хотел бы видеть себя другим. Он мечтает видеть другое зеркало. Как в той сказке «Свет мой зеркальце скажи, да всю правду доложи». Вы помните, что было дальше. Дело в том, что зритель сопрягает фильм со своим собственным лицом. И просто не желает принять правду о себе.

Марина Тарковская сказала на одном из своих мастер-классов: «Мне кажется, что в нынешнее время молодым кинематографистам гораздо сложнее пробиться сквозь идеологический пресс». Во времена СССР идеологический пресс трудно было преодолеть. Но сегодня есть финансовый пресс, который требует снимать то, что приносит кассу. Автора вгоняют в обстоятельства, чтобы он снимал то, на что будут ходить толпы. В свое время я готов был вложить все, чтобы заработать репутацию. Это очень трудно, но чтобы заявить, что ты есть, нужно сделать что-то.