«Мы делаем гибрид доктора Хауса и Tinder»

Бывший министр по управлению государственным имуществом Свердловской области Виталий Недельский вспоминает о годах работы в региональном правительстве, как о чем-то не слишком приятном: давление, интриги и сама среда, которая подталкивает к коррупции. Он уволился, попробовал сделать образовательный бизнес, но потерпел неудачу и остался в долгах. Однако продолжил поиски и наконец преуспел в высокотехнологичном стартапе, который помогает фармацевтическим компаниям находить пациентов с редкими заболеваниями. Сейчас его компания Semantic Hub работает в трех странах и выполняет контракты с международными фармацевтическими компаниями. Виталий Недельский рассказал It’s My City свою историю. 

«Удерживаться от взяток трудно»

До 2012 года я примерно четыре года работал в правительстве Свердловской области. Последний год был министром по управлению государственным имуществом и заместителем председателя правительства. В формальной иерархии я был номером четыре. То есть если первые трое уходят в отпуск или с ними что-то случается, то я становлюсь и. о. губернатора. Но, если честно, должность вице-премьера была чисто формальной, просто статус для решения вопросов в московских министерствах. А вот портфель министра по управлению госимуществом был важным, там были реальные полномочия.

До этого я работал топ-менеджером на крупных промышленных предприятиях и занимался собственным бизнесом. За несколько лет до госслужбы мы с партнером создали компанию «РесурсТранс», которая выводила на аутсорсинг транспортные цеха предприятий и делала их более эффективными. Это довольно большой бизнес. Я продал долю в компании своему партнеру, и вырученные деньги позволили мне несколько лет работать чиновником. Потому что на зарплату государственного служащего, даже министра, было бы трудно прожить с четырьмя детьми.

Если у чиновника нет финансового запаса и он живет на зарплату, то у него большой соблазн начать брать взятки. Удерживаться от этого трудно. Денег много не бывает, а возможность влиять на решение вопросов есть. Кроме того, начиная с определенного уровня, если ты не «встроен в систему», то становишься «белой вороной». Тебя начинают не любить.

Как устроена коррупция

Как в принципе устроена коррупция? У чиновников всегда есть «серые зоны», где они могут что-то решить или, наоборот, бесконечно затягивать вопрос. Это как гаишники, которые раньше искали аптечку или два часа выписывали протокол, так что проще было отдать им денег и уехать. Потом гаишников заменили камерами и это исчезло. 

Тут примерно то же самое, только на более высоком уровне. У начальника всегда есть возможность одному просителю отказать, а другому согласовать. Потому что процедуры непрозрачны и недостаточно регламентированы. Не сомневаюсь, что рано или поздно большой слой чиновников заменят на умные алгоритмы, чтобы убрать субъективность, и это подорвет основу коррупции. Это уже сейчас потихоньку происходит, например, в электронных торгах или в сфере безопасности дорожного движения.  

«Я не хочу жить в страхе»

У меня, конечно, были возможности «решать вопросы», потому что я занимался вопросами государственного имущества — там много таких ситуаций. Но я не стал этого делать. Даже не потому, что я какой-то особо правильный. Во-первых, у меня были свои деньги. Во-вторых, я не хочу жить в страхе. Я понимал, что если ты берешь, за тобой могут прийти даже через десять, через двадцать лет — мы регулярно видим это в новостях. Для меня жизнь в страхе — это очень плохая жизнь. Я спать не смогу, заболею чем-нибудь тяжелым и никаких денег не хватит на лечение. Для меня это неравноценный размен. Поэтому, когда в Свердловской области сменился губернатор, я с облегчением и без конфликта передал дела и уволился.  

Оговорюсь: госслужба не состоит из одних взяток. Это просто мем, как, например, про продажных журналистов. Есть много разных аспектов, в том числе негативных. Есть понятие административной валюты (когда госслужащие взаимно помогают друг другу, при этом деньги как таковые между ними не ходят). Есть карьеристы. Есть подхалимы. Есть на госслужбе люди, которые работают, потому что им нравится управлять и у них это получается.

Я мог бы попробовать сделать карьеру в федеральных органах власти. Но там возникают те же проблемы. Самое главное, что для меня оказалось психологически некомфортно работать в чиновничьей среде — из-за интриг и медленного течения событий. Ты пытаешься делать то, что считаешь правильным, а тебе мешают: то заместителей не дают назначить, то проекты не согласовывают. Нетерпеливому человеку это трудно, поэтому — не судьба. 

Добавлю: при этом на госслужбе много приличных людей, которые работают на совесть и не светятся. Их не видно, потому что они не участвуют в скандалах и скабрезных новостях. Судить о госслужбе по взяточникам — классическая «ошибка выжившего»: на виду прежде всего те, кого посадили или у кого Навальный нашел большой особняк.

В любом случае, я понял, что госслужба не мое. И решил вернуться в бизнес. Но не просто зарабатывать деньги, а стать технологическим предпринимателем, поскольку верю, что эта деятельность сегодня меняет мир. 

«Я вложил $300 тыс. в продукт, который никому не нужен»

Одна из главных мотиваций заниматься технологическим бизнесом для меня — то, что в этой сфере тусуются интересные люди. Это роскошь — выбирать себе интересных партнеров и собеседников. На госслужбе ты себе такого позволить не можешь. 

Сначала я пытался запустить проект «Университет 2.0» — стартап, который помогал людям управлять индивидуальными образовательными траекториями в цифровом пространстве. Проект «не полетел», я его закрыл. Сейчас понимаю, что допустил стандартную ошибку большинства провалившихся стартапов: стал делать продукт, который был интересен лично мне, но на самом деле оказался никому не нужен. Я вложил в проект за полтора года примерно $300 тыс. — в основном на зарплаты сотрудникам. Половина этих денег были займами и вернуть их пока не удалось.

Сейчас я понимаю, что первым делом нужно идти к потенциальным потребителям и спрашивать, какие у них проблемы. Ведь у людей сейчас нет трудностей с подбором образовательных курсов, они просто идут на YouTube, на Coursera или получают дополнительное профессиональное образование.

Но у меня была иллюзия, что я знаю, что делать. Откуда она взялась? От короны на голове, которая выросла за годы работы на государственной службе и в руководстве крупных компаний. Ты решаешь серьезные вопросы, тебе начинает казаться, что ты очень умный. А потом ты больно шмякаешься об пол и понимаешь, что допускаешь детские ошибки. Любой начинающий предприниматель, прошедший через акселератор, умнее тебя. 

«Я нашел разработчиков софта, который может понимать любой текст»

После этого я проработал год в Фонде развития интернет-инициатив (ФРИИ), где костяк управленческой команды как раз с Урала. Немного оклемавшись от падения, я снова вышел «в чистое поле» и основал две национальные ассоциации — промышленного интернета и робототехники. Ездил на международные конференции, читал лекции, работал с компаниями разного масштаба. 

Однако по-настоящему новый этап в жизни начался, когда я с партнерами основал компанию Semantic Hub. Мои партнеры  — крутые ученые и признанные гуру в области искусственного интеллекта, который умеет «читать» тексты с пониманием смысла. Мы познакомились на одной из конференций и вместе захотели построить новый бизнес. Думал, найду что-то в сфере робототехники, но в итоге пошел в ИИ.

Что такое ИИ, который они разработали? Если говорить просто, то эта технология может проанализировать большой массив текстов и, например, понять, что в нем говорится о женщинах-домохозяйках старше 40 и тех проблемах, которые у них возникают. Неструктурированный текст превращается в структурированную базу знаний, к которой можно применять аналитические инструменты. 

«Мы выбрали фармацевтику. Там много денег и много данных»

Применять этот инструмент можно по-разному. Им могут пользоваться маркетологи, исследователи, спецслужбы (например, для мониторинга интернета). Мы стали искать рынок для применения такой технологии. Пошли в акселератор ФРИИ, где нас посадили за парты и стали обучать азам технологического предпринимательства: что такое customer development и так далее.

В итоге мы выбрали для себя приоритетное направление работы — это фармацевтика. Там много денег и много данных, с которыми может работать наша технология. Например, ее можно применять для анализа научных статей, чтобы выяснить, какой препарат несет меньше рисков, а значит его можно отправить на клинические испытания.

Обычно этим занимаются ученые. Но они могут прочитать 50 статей, а в 51-й встретится информация о каком-нибудь побочном эффекте, который проявится позднее. И если они это пропустят, то испытания стоимостью сотни миллионов долларов отправятся коту под хвост. Цена ошибки очень велика, а наша технология может помочь фармацевтам избежать таких ошибок. Такой была первая версия нашего продукта. 

«Препарат стоит $1 млн за укол»

Но нашли мы себя в другом. Чтобы стало понятнее, расскажу про один случай. Фармацевтическая компания Novartis разработала первую в мире генную терапию: в вирус упаковывается ген, который попадает внутрь человека и «чинит» сломанный ген. Речь шла о редком генетическом заболевании амавроз Лебера — врожденной слепоте у детей. Ребенок рождается, и примерно на полугоде жизни начинает слепнуть. Если ничего не сделать, то к году он ослепнет на оба глаза. Это ультраредкое заболевание, а по таким заболеваниям обычно лекарств не делают вовсе. Пациентов очень мало, рынка по сути нет. Лишь в последние десятилетия стали появляться подобные лекарства, потому что общество и государства в своем развитии дошли до понимания, что и этих пациентов надо лечить. И вот в этом случае Novartis сделали такое лекарство: один укол в каждый глаз — и наступает полное выздоровление.

Лекарства от редких заболеваний из-за их уникальности настолько дорогие, что нигде в мире пациенты не могут позволить себе оплатить лечение самостоятельно. Препарат, о котором мы говорим, стоит $1 млн за укол в один глаз. Сейчас это второе по стоимости лекарство в мире после ставшего широко известным «Золгенсма» для лечения спинальной мышечной атрофии. Во всех странах мира государства берут на себя нагрузку по возмещению стоимости этих лекарств. Таким образом для фармацевтических компаний появляется мотивация заниматься разработкой этих препаратов. 

«Наш ИИ начал изучать, что люди пишут на форумах и в соцсетях»

Однако, чтобы государство согласилось возмещать, нужно сначала доказать ему, что такие пациенты в стране вообще есть. И это бремя ложится на сами фармацевтические компании. Когда Novartis пришел с этим лекарством в Россию, выяснилось, что здесь зарегистрирован всего один такой пациент. Хотя, по статистике, пациентов с подобным заболеванием на страну с нашим населением должно быть не меньше 100–150. Можно предположить, что им просто не смогли поставить диагнозы.

Диагностировать эту болезнь очень трудно. Дети до года не разговаривают, а мамы не могут определить, что ребенок слепнет. У ребенка открыты глаза, он реагирует на звук. Иногда, даже если родители понимают, что что-то не так, они не могут получить правильный диагноз. Ведь с редкими заболеваниями и врачи сталкиваются очень редко.

Тут и вступает в игру наша технология. Мы по просьбе Novartis «закинули невод» в интернет. Наш ИИ начал изучать, что люди пишут на форумах, в социальных сетях — и анализировать их слова на предмет совпадений симптомов. И люди ведь пишут не медицинскими терминами, а по-простому. «Мой ребенок ведет себя вот так-то и так-то, у него необычное поведение». Поэтому нужно найти такие сообщения, вычленить смысл и сопоставить со списком симптомов. Так мы найдем тех родителей, чьи дети, возможно, страдают амаврозом Лебера, хотя сами папы и мамы еще об этом не знают. 

Наша технология анализировала тексты в интернете и нашла примерно 100 человек, которые могут быть носителями такого заболевания. Мы обрабатывали не только родительские или медицинские форумы: бывает, что люди рассказывают о чем-то подобном в совершенно неожиданных местах, например, на автомобильных форумах. Мы связываемся с этими людьми там, где они оставляли сообщения, и предлагаем им обратиться к врачам. 

«Мы можем поднять диагностируемость в десять раз»

По сути мы сделали гибрид доктора Хауса и Tinder для связи между пациентами и врачами. Мы можем предварительно предположить заболевание и находить докторов, которые могут ставить диагнозы и назначать лечение. Фармацевтические компании готовы за это платить, потому что это решает их проблему поиска таких редких пациентов. Для пациентов это часто спасение жизни и здоровья. 

Амавроз Лебера — это только один пример, о котором я могу рассказывать, потому что история стала публичной и в этом случае мы не связаны NDA. Всего в мире около 7 тыс. редких генетических заболеваний, ими в совокупности страдает около 5% населения земли, среди них немало таких, которые убивают человека или превращают его жизнь в ад.

Сейчас правильный диагноз ставят примерно 3% больных редкими заболеваниями. Мы можем поднять эту цифру примерно в 10 раз. До 100%, к сожалению, не можем, потому что кто-то ничего не пишет в интернете, у кого-то нет выраженных симптомов и так далее. Но и рост в 10 раз — это невероятно много.

«Русские? Не будем с ними работать» 

За два года мы выполнили контракты со многими крупными фармацевтическими компаниями, с большинством по несколько раз. Мы открыли офис в Китае и в Швейцарии, где «фарма» является главной статьей экспорта. 

Чувствуем на себе все сложности международной торговли. Во-первых, ощутили влияние торговой войны Китая и США. Во-вторых, стали осознавать российскую токсичность на международном инвестиционном рынке. «Русские? Не будем с ними работать», — к сожалению, сегодня это типичное представление, которое мешает российским бизнесменам. Даже счета в банках бывает трудно открыть. Но несмотря на все эти сложности, мы быстро растем.

«Я намного счастливее, чем раньше»

Сейчас я занимаюсь развитием компании, строю ее международную инфраструктуру и привлекаю инвестиции. Мы стараемся найти правильных западных инвесторов, которые помогут построить международный бизнес.  

Поскольку большие фармкомпании работают по всему миру, то и мы как подрядчик идем за ними на новые рынки. Где я буду жить? Видимо, между несколькими странами, где работает Semantic Hub.

Сейчас я намного счастливее, чем раньше. Несмотря на огромное количество трудностей, я могу выбирать людей для общения и строить бизнес с тем, с кем комфортно. Мы делаем новое, полезное дело и кайфуем от этого. Кроме того, я продолжаю выступать с лекциям по новым технологиям и немного преподавать — это помогает саморазвитию. Все самое интересное впереди.

Записал Дмитрий Колезев.

It’s My City работает в интересах городского сообщества. Если вам важно наличие такого медиа, поддержите нас донатом.