Екатеринбург стал первым городом, где прошли съемки нового документального проекта журналиста и создателя ютуб-шоу «Открытый разговор с веселыми людьми» (Straight talk with gay people) Карена Шаиняна. It’s My City узнал, о чем будет этот проект, как проходили съемки, а также поговорил с Шаиняном о детстве в Иркутске, гомофобных российских законах, влиянии медиа на общество и прекрасной России будущего.
18+
— Карен, вы приехали в Екатеринбург снимать фильм про ЛГБТ-сообщество и квир-культуру. Он будет частью анонсированного вами сериала «Квирография»?
— Да. Про Екатеринбург будет первая серия. Всего таких серий будет 12, если не больше. Я пока не уверен, где именно и когда мы его начнем показывать. Раньше я думал, что мы просто снимаем видео для моего YouTube. Но сейчас думаю о том, что это такое документальное кино, которое можно было бы показывать на каком-нибудь стриминге.
— Уже есть понимание, где он может выйти?
— Нет никакого. А так не бывает — надо сначала показать продукт.
— Расскажите подробнее об этом проекте.
— Это будет 12 городов и истории про самых разных людей, которые создают местную культуру и пытаются сделать что-то интересное. По большей части про квир-сообщество. Это предприниматели, художники, музыканты, режиссеры, актеры и просто активисты, которые делают что-то классное. Хочется показать их в развитии.
— То есть вы будете возвращаться в города?
— Надеюсь на это. К счастью, у нас есть возможность использовать видео и фотографии — все, что у людей уже есть, чтобы дополнять их истории. Мы вчера снимали несколько героев, и это настолько яркие люди... Я сразу понял, что это не просто ютуб-видео. У нас получается высокохудожественный документальный продукт.
— Герои из Екатеринбурга натолкнули вас на эту мысль?
— Просто стало получаться. И герои оказались круче, чем я думал. Когда мы с ними знакомились, было не очень понятно, что это будет. Но когда я увидел их в действии... Стали получаться постановочные вещи. Приходим в театр, снимаем актеров на репетиции. Разговариваем с танцором и снимаем, как он танцует. Из этого можно сделать гораздо больше, чем я изначально задумывал.
— Можете рассказать, кто они?
— Например, есть парень, который танцует вог. У вас есть крутая вогерская школа вполне международного уровня. Театральные драматурги — и молодые, и немолодые (во время визита в Екатеринбург Шаинян брал интервью у Николая Коляды — прим. ред.). Девчонки, которые занимаются комьюнити-центром. Ребята, которые делают клубы и вечеринки. Дрэг-артисты, музыканты... Я не буду вам рассказывать, кто конкретно.
— Легко было искать героев здесь?
— Очень! Количество прекрасных, смелых и талантливых людей в Екатеринбурге кажется неограниченным. И удивительно, сколько отозвались — сильно больше, чем то количество людей, которое поместится в конечный продукт, потому что фильм ограничен по хрону (хронометражу — прим. ред.). Я боялся столкнуться с проблемой, что будет трудно найти кого-то, теперь трудно выбрать.
— В чем цель вашего проекта?
— Дать людям почувствовать, что они не одиноки. Я часто слышу, что нет никакого ЛГБТ-комьюнити, нет сообщества, это разрозненные люди. И это все правда. Очень разрозненные люди, часто очень одинокие. И вообще вся постсоветская история — это история разобщения людей. Потому что любое сплочение людей ведет к тому, что они пытаются заявлять о своих правах. Требовать от власти прозрачности, подотчетности, контроля с их стороны. Короче, демократических институтов. Для современной власти нет ничего страшнее, чем рост силы общества и любого сообщества в отдельности.
С кем с первыми разобрались в Крыму? С татарами. Потому что у них было сплоченное комьюнити. Государство везде пытается разрушить какие-то социальные конгломераты. Этому важно противостоять. Я сейчас не говорю, что мы все должны сплотиться в единую политическую силу. Нет, это на человеческом уровне. Мы должны себе (а не кому-то) дать возможность чувствовать себя частью чего-то большего. Когда ты не одинок и чувствуешь, что есть люди, которые разделяют твои проблемы, взгляды, природу — это залог спокойствия. А спокойствие — залог счастья и развития. Я этого хочу.
— Насколько я знаю, одна из ваших героинь — Элис (Вера), осужденная за ведение паблика «Радужный Екб» по статье «Пропаганда среди несовершеннолетних».
— Да, но мы с ней еще не встречались (интервью записывалось 19 февраля — прим. ред.). Пока только общались по зуму, знакомились, подробно все обсуждали. Должны встретиться на днях.
— В одном из интервью вы говорили, что хотели бы добиться отмены закона о гей-пропаганде...
— Да, очень.
— ... и хотели бы объединить усилия активистов, политиков, чтобы способствовать отмене этого закона. Вы говорили, что думаете, как это сделать. Получилось прийти к решению?
— Ну, понятно, как это делать. Это медленный, долгий процесс — постепенно меняешь общественное мнение. Люди перестают друг друга бояться и демонизировать.
Сто лет назад многим казалось, что евреи представляют собой угрозу христианскому миру. Потребовалось некоторое количество довольно, к сожалению, кровавых событий, чтобы люди отказались от этих ксенофобских мифов и убеждений. Я надеюсь, для того чтобы общество избавилось от предубеждений против ЛГБТ-людей, не понадобится настолько же больших человеческих жертв. Мы живем в XXI веке, информация распространяется совершенно иначе. Все попытки натравить общество на отдельные группы по какому-либо признаку — это такой пароксизм древнего мышления XX века, который отомрет сам собой. Потому что невозможно контролировать всю информацию. История с Telegram это хорошо показала.
Каждый из нас может иметь свою площадку, платформу. И у меня есть этот канал (ютуб-канал — прим. ред.). Он не супервлиятельный, но растет — перевалил за 100 тысяч. Даже если они каким-то образом попытаются закрыть YouTube в России, это ничего не изменит. Потому что контент окажется в Telegram, TikTok, Clubhouse. Ты просто берешь и дудишь в эту дуду, делаешь контент. И продолжаешь повторять, что говорить про это нестрашно, нужно, клево, модно. Тебе начинают верить другие люди, инфлюенсеры. Так это и меняется.
— Вы заметили, как изменилась повестка с появлением вашего канала?
— Было бы очень самонадеянно считать, что все, что изменилось за последний год, изменилось благодаря моему каналу. Но количество и качество других медийных продуктов, которые появились за этот год, изменилось. Мне кажется, люди увидели, что не закрывают и не штрафуют «Открытые разговоры» с геями и лесбиянками. Более того, этот проект показал, что на такую тему может прийти рекламодатель. Мое главное исчислимое достижение — не то, что у меня больше всех подписчиков среди тех, кто пишет или снимает про ЛГБТ, а то, что ко мне стали приходить рекламодатели.
До этого мои коллеги (телеграм-каналы, зины и т. д.), к которым я отношусь с большой нежностью и восхищением, занимались проектами в свободное от работы время. А я уверен, что если ты хочешь делать настоящее, устойчивое, развивающееся медиа, ты должен думать, как оно будет стоять на ногах. Потому что если оно не зарабатывает, ты не сможешь развивать его на полную катушку. Я почти ничем сейчас не занимаюсь, кроме YouTube. Но если бы я не поставил свой проект на коммерческие рельсы, я бы не смог достигать того изменения общественного мнения, которое я пытаюсь сейчас произвести. Это очень связанные вещи. Оказывается, квир-медиа может сама себя кормить — это большое откровение.
— К вам сразу пришли рекламодатели?
— Не-е-ет. Более того, мне обещали, что когда будет 50 тысяч подписчиков, они начнут интересоваться, но они не начали. И при 60 тысячах, и при 70 не начали. Но после 80 они неожиданно начали рассматривать меня как площадку и сейчас приходят. На запуске у меня был грант, который быстро прервался, потом я нашел еще какие-то деньги, а сейчас я могу снимать на то, что уже сам заработал.
— Зачастую делать что-то и писать на ЛГБТ-тематику сложно из-за существующих законов. Как думаете, есть разница в том, как гомофобные законы влияют на открытость темы ЛГБТ в Москве и регионах?
— Трудно сказать. Совершенно точно в отдельных регионах с этим хуже. В Чечне, например. Но я не считаю, что Москва самое прогрессивное место в стране. По моим наблюдениям, в Питере квир-комьюнити более зрелое. В Москве ощущение общности, сообщества очень слабое. В Екатеринбурге — почему мы с него начали — нам казалось, что здесь будет легче всего.
— Почему?
— Все знают, что в Екате очень сильное сообщество — ваш Ресурсный центр, люди, которые делают развлекательную сферу. Те же чуваки из «Самоцвета», который вообще не ЛГБТ-место, и сами ребята, которые его делают, вполне себе гетеросексуальные парни, тем не менее, они сразу обозначали, что это гей-френдли бар и честно соблюдают этот кодекс. Да и вообще это город музыкантов, художников, театров. Здесь столько творческой энергии. В ней всегда много квир-людей.
— Тем не менее вы просили нас не писать заранее о вашем визите в город, потому что опасались за команду, переживали, что сорвутся съемки. Вы боялись привлечь внимание право-консервативного движения и казаков?
— Смотрите, это очень высокая ставка, когда ты делаешь такой продакшн с выездом, с командой. Ты должен быть уверен, что в него никто не вмешается. Это не значит, что я непременно боюсь. Я ничего не боюсь, да и довольно сложно отследить наши съемки — не Мосфильм приехал. Казаки — широкое явление, большая субкультура. Ну, ходят они по городу — окей. Какова вероятность того, что мы с ними столкнемся? Вот мы вчера снимали парня-вогера на улице в полном облачении. Парень на 20-сантиметровых high hills (высокие каблуки — прим. ред.), который полуобнаженный танцует посреди города. Я думаю, если бы мимо шли казаки в этот момент, вряд ли бы они накинулись на него с кнутами.
— Вы родились, выросли и осознали свою ориентацию в Иркутске. Насколько атмосфера в этом городе была толерантной?
— Иркутск моего детства — это очень противоречивый город. Мое детство пришлось на период самых стремительных изменений. С одной стороны, это Академгородок, который задумывался как рафинированное место для молодых ученых. Здесь присутствовала какая-то романтика, потому что они все ехали строить карьеру из Москвы и Питера и Новосибирска. С другой стороны, все, только что появившееся в 70-е, стало разрушаться в конце 80-х. А после это был город глухих и страшных 90-х. Только среди моих друзей-детей я помню трех девочек, которые пропали без вести. Это истории, которые ты встречаешь в криминальной хронике, но в обычной жизни нет. Вы сталкивались с подобным?
— Нет.
— И я во взрослой жизни вижу этого очень мало. Только в сводках на сайте активистов, которые ищут людей. А тогда такие случаи были совсем близко. Как говорит Екатерина Шульман, у нас есть «ошибка выжившего». Считать, что были безопасные времена — когнитивное искажение на самом деле. Было действительно опасно.
С третьей стороны, все, что я помню про поздний подростковый юношеский период, который у меня начинался в Иркутске, это абсолютная уверенность, что быть открытым геем — классно, модно, прогрессивно и совершенно бесстрашно. Я не рассказывал родителям, считая, как сейчас говорят мои герои, что это совершенно неважно, ведь родители остались где-то в детстве, а ты уже взрослый. Во взрослой жизни — друзьям, тусовке — я рассказывал про себя. И было ощущение, что самые модные, клевые люди, которые ездят в Москву, в Европу, путешествуют по миру, классно одеты и читают журналы «ОМ» и «Птюч» — это люди, которые приветствуют геев. Что есть где-то прекрасная жизнь, и быть геем — это скорее достоинство, чем недостаток. То, что в последние 7–8 лет людям стало сложнее говорить о своей негетеросексуальности — явление относительно новое и очень временное. Я абсолютно уверен, что открытость входит в моду уже сейчас.
— Сколько времени потребуется России сейчас, чтобы условные времена «Птюча», этой инклюзивной среды, вернулись?
— Я не романтизирую те времена. Это все был прекрасный миф, который создавали очень отдельные люди. Игудин снял клип «Он тебя целует» для «Руки Вверх» с дрэг-артистом (Толетта). Все это были отдельные и очень яркие явления. Они стали легендарными, потому что медиасфера была по-другому устроена. Почему в современном мире нет явления таких топ-моделей, как Клаудиа Шиффер? Сейчас моделей сотни, из них невозможно выбрать легенду. Делать легенду можно, если у тебя ограниченный набор медиа. Сейчас модную индустрию выстраивают миллионы изданий, онлайна. Новые технологии перевернули структуру медиарынка и за этим перевернулась организация общества. У нас сейчас нет таких ярких явлений, как журнал «ОМ» или программа «Про это» с Еленой Хангой по каналу НТВ...
— Да и сложно представить такую программу на современном телевидении, к сожалению.
— С одной стороны, да. С другой — если мы на круг соберем то количество современных телеграм- и ютуб-каналов, которые занимаются секс-просветом, этот масштаб и результат его работы несравнимо больше, чем то, что делали Ханга и Познер, который гордится тем, что первым говорил про ВИЧ. Сейчас медиа гораздо социальнее, простите за каламбур. И влияние и распространение этой информации гораздо сильнее. Хорошо повздыхать, как было клево на первых вечеринках в московском клубе «Три обезьяны» в 90-е, но надо понимать, что это был бандитский клуб. Абатуров (Илья Абатуров, владелец клуба — прим. ред) мне говорил, что там тусовалось 100 человек. Можно сколько угодно говорить про то, что сейчас клубная культура в закате, но сейчас даже при всех законах о гей-пропаганде, произволе чиновников и ментов, влиянии церкви и всей этой херомондии количество людей, которые тусуются в клубах для геев и лесбиянок, гораздо больше, чем тогда. И уровень этой тусовки изменился.
Есть более простые клубы, где играет попса, есть сложные техно-вечеринки, есть утонченные вещи, которые делают девчонки Love Bazar, — это, условно, тонкая, сиренево-розовая, глитером посыпанная, небинарная квир-гендер-флюидность. Разнообразие и качество квир-культуры невероятно выросло с тех пор. Если не рефлексировать, то можно считать, что раньше — не то, что нынче. Я не разделяю эту мысль. Мне кажется, что нынче круче, чем когда-либо. Надо понимать, в эпоху «Птюча» я был ребенком, и этот мир был у меня в голове. Сегодня мы его реализовали и мы живем в этой мечте. В Древней Индии писали, что люди вырождаются. И вот так мы и продолжаем думать, что вырождаемся. Но на самом деле мы живем в самое просвещенное, самое богатое, самое гуманное время в истории человечества.
— Но тем не менее у нас гомофобные законы.
— Да. И то, что они производят на нас такое вопиющее впечатление, и то, что мы так с ними боремся, что мы имеем роскошь так про это думать и говорить, подтверждает, что мы живем в очень просвещенное, сытое и классное время. Потому что в истории самые лучшие времена, которые романтизируют — это XIX век или 20-е годы XX века, когда якобы у нас действительно была сексуальная революция в Советском союзе — общество «Долой стыд!» и так далее — все равно люди были гораздо более маргинальны. Сейчас мысль о том, что принятие — это абсолютное добро, разделяет колоссальное количество людей. Мы живем в ****** время, самое классное! И сделаем его еще классней. Я правда так думаю, искренне.
— В вашей жизни был когда-либо момент сильной тревоги из-за того, что вы говорите и делаете?
— Один раз я присел на измену, когда выпускал «Чечню» (фильм «Чеченская война с ЛГБТ» на ютуб-канале Карена Шаиняна — прим. ред.). Я отсматривал финальный монтаж. Там один герой называл конкретные имена героев из окружения Кадырова, которые были причастны к арестам и пыткам геев в Грозном. Поскольку понятно, с кем мы имеем дело, я начал переживать за своих родных и близких.
Я легко могу себе представить, что когда-то масштаб, объем и охват моего проекта значительно вырастет, чего я и добиваюсь, чтобы больше людей увидели этот контент и переосмыслили свои взгляды на ЛГБТ-людей. И рано или поздно этот контент может добраться до психически нездорового человека с ножом. А найти меня очень просто. Часть моей философии в том, что не надо скрываться ни в каком смысле. Я не скрываю, где живу, езжу на метро и на автобусе.
Тогда я подумал, что с Чечней может получиться опасно для всех. Я поговорил с Леной Милашиной из «Новой газеты», она делает действительно опасные расследования про Чечню. Она сказал, что много кто пишет про Чечню и далеко не всех преследуют, надо сделать действительно что-то очень опасное, чтобы попасть под удар. И я как-то выдохнул. Дальше, когда появлялись сотни угрожающих комментариев под этим видео, на меня это не производило большого впечатления. Потому что когда человек пишет хейтерский комментарий, его опасность исчерпывается этим комментарием. Тот, кто действительно представляет опасность, молча заточит нож и подкараулит меня. А от этого застраховаться невозможно. Да и хрен с ним, честно говоря.
— С момента выхода фильма к вам не поступало личных угроз, не в социальных сетях, не в комментариях?
— Не-а. С одной стороны, это хорошо, с другой — это означает, что сила отдельно взятой единицы контента упала. Раньше одна первополосная статья в газете «Коммерсантъ» на моих глазах могла поменять рынок. Один эфир на центральном канале мог поменять общественное мнение, а за ним события в стране. Теперь так не работает. Отдельно взятый контент такого влияния ошеломляющего уже не производит. Поэтому все, что я делаю, настолько же безопасно, насколько малоэффективно. У меня нет иллюзий, что я за два года работы изменю ход истории. Я буду менять только очень небольшое, локальное сообщество — аудиторию моих подписчиков и весь бассейн людей, с которыми они связаны. Медленно, но верно.
— Кроме вас и ваших близких волна опасного хейта может накрыть и ваших героев. Вы не опасаетесь за них?
— Это очень хороший вопрос в контексте сериала про регионы. Я понимаю, что приезжаю сюда, делаю съемку, уезжаю, а героям здесь жить. Но герои — взрослые, осознанные люди. Более того, я всегда говорю, что мы покажем вам монтаж. У нас нет задачи причинить какой-либо вред. Я рассказываю подробно, что это будет за фильм, и даю возможность отказаться. Некоторые спрашивают, нельзя ли, чтобы [показывали] без лица, я говорю — нет, потому что это глубоко противоречит моей философии. Единственный фильм, в котором я использую героев без лица — про Чечню. Там я использую этот прием, потому что как раз поднимаю проблему того, что люди подвергаются смертельной опасности. Здесь мы имеем в виду совершенно другое, что Россия — не вся как Чечня.
— Много людей отказались от съемок в Екатеринбурге из-за анонимности?
— Я не считал. Несколько девушек. Кстати, примечательно, что девушки. Не знаю, с чем это связано. Сейчас щепетильные феминисты могут увидеть в этом моменте очередной гендерный трэш, но моя личная статистика такова, что обычно, когда ты ищешь героев для таких тем, девушки оказываются более открытыми и отзывчивыми. Реже чего-то боятся, реже сталкивались с бытовой гомофобией. «Мужеложство» было уголовной статьей, для женщин же такой статьи не было, было только принудительное лечение, что тоже ужасно, по-моему. Но тем не менее. В Екате ситуация ровно обратная. У нас не было ни одной проблемы с открытыми геями — кто-то из них давно открыт, кто-то готов открыться в фильме. А девчонки аккуратнее. Почему? Это очень интересно. Я с такой проблемой столкнулся впервые. С другой стороны, мы только начали, может в других городах тоже так.
— Если человек чувствует опасность в своем городе, лучше уезжать или остаться?
— Зависит от степени угрозы. Из Грозного лучше уезжать. Конечно, когда речь идет об угрозе жизни и здоровью, нужно в первую очередь сохранять жизнь. Никакие ценности, никакая борьба не стоит жизни человека. Это высшая ценность, извините за банальность. Но есть важный нюанс. Надо трезво оценивать риски. Я не считаю, что моя деятельность угрожает жизни. А остальное неважно. Даже свобода не очень важна. Я не боюсь ее потерять. Как говорили греки, любое страдание либо переносимо, либо кратко. Как правило, наша оценка опасности выше, чем реальная опасность, потому что у нас есть страх — это наш иммунитет.
— Какие города в планах посетить?
— Мы не раскрываем весь список, но это большие и не супербольшие города от Мурманска до Дальнего Востока. Еще я думаю, что большое количество этого контента, который не попадает полностью в фильм, я расшифрую, отредактирую и сделаю книжкой. Все равно я говорю с героем три часа, а в фильм попадет 10 минут. А бумага стерпит гораздо больше, чем кадр. Я хочу из этого сделать такую энциклопедию русской квир-жизни. У меня даже уже подписан договор с издательством.
Раньше я по-другому видел эту книжку. А сейчас за тот год, что я ее не написал (застрял на середине и не очень нравилось то, что получается), мы начали снимать, и я понял, что это большой шанс сделать суперклевое, очень масштабное.
— Из того, что вы увидели в Екатеринбурге, что вас больше всего впечатлило?
— Если говорить про город, то это его красота. Я очень люблю конструктивизм. В Москве его мало, а здесь в любом месте сидишь и видишь какое-то прекрасное здание. Все конструктивистские дома — это метафоры. Воплощение мечты о каком-то прекрасном будущем — чистая форма, смысл, очищенный от каких-либо условностей. Меня предупреждали, что у вас конструктивизм в плохом состоянии. Но кажется, очень много чего отреставрировали.
— С фасада да, но если зайдете во дворы...
— А-а-а. Я-то пока вижу с фасада, потому что нет времени. Кроме конструктивизма, на меня огромное впечатление производят люди здесь. Здесь нет ни тени провинциальности — это классное самоощущение. Есть аутентичность — гордость собой, своим местом, своими корнями, своим прошлым и будущим. Здесь это чувствуется. У людей какая-то особенная сила характера.
— Насколько Екатеринбург толерантный город, по вашим ощущениям?
— Не знаю. Вы мне скажите. Мы тут три дня, я только начал разговаривать с людьми и, судя по тому, что они говорят, Екатеринбург — очень толерантный.
У меня есть один герой — транс-парень, который среди прочего занимается историческими реконструкциями. Надо понимать, насколько это ура-патриотическая и консервативная тусовка — это же бесконечная ностальгия по милитаристским временам и событиям. Даже казаки курят в сторонке, когда приходят реконструкторы. И тем не менее, абсолютно открытый транс-парень добился того, чтобы его приняли и уважали в этом сообществе. Они даже отстояли его на уровне России. Были у них какие-то терки и скандалы, что не пригласят на конкурс, если они не исключат этого парня. И нет, ни хера не исключили, сказали: «Наш мужик». Таких историй побед, когда в самом неожиданном месте меняется представление и ощущение и человеческое становится важнее идеологии, в вашем городе много. И наличие отдельно взятых казаков и *****, которые пишут кляузы на материалы — это просто агрессивная гомофобия, от которой шума много.
Один человек создает много шума. Вот он пишет жалобу, начинается делопроизводство, они отрабатывают эти жалобы и вроде бы есть этот закон. Но в реальности это единицы. Огромное большинство людей так не думает. Кто вокруг нас скажет, что нужно убивать геев? Никто. Поэтому я считаю, что это очень толерантный город. И вся Россия толерантна.
— Вы живете в прекрасной России будущего.
— Вы тоже!
It`s My City